6 апр<еля> 1855 г<ода>. Середа.

Получил я третьего дня письмецо Константина с поваром, исполненное опасений насчет приезда Майкова1. Эти опасения очень понятны, но вы можете успокоиться: Майков не будет, да и вообще кажется, знакомство с Хомяковым отбило у него охоту водиться с славянофилами: с ним нянчится теперь Шевырев. Впрочем, Хомяков тогда же сказал Обол<енскому>, что не советует Майкову ехать в Абр<амцево>, потому что вода в Воре очень холодна, а К<онстантин> С<ергеевич> может почувствовать в себе при виде его раж из новгородского побуждения. -- Государь не приехал и не будет по случаю болезни матери. -- Обо мне еще нет ничего; впрочем, в понед<ельник> "Инвалид" не выходит. Между тем начальники дружин все на сборных пунктах, и слышно, что ополчение выступит в скором времени, т.е. не останется в Серпухове, а будет учиться уже в Новгородской губернии. Ник<олай> Елагин уехал в Тулу хлопотать об исключении. Василий Ел<агин>2 великодушно предлагал себя в замену, но его предложение семьею не было принято. Правда, что Белевская дружина составлена очень дурно, что почти нет ни одного порядочного офицера, но если бы точно кто-нибудь из них хотел идти в ополчение, то можно было бы похлопотать о переводе в другую дружину. Впрочем, Василию, так же, как и Константину, за неимением чина нельзя вступить, по крайней мере, этот вопрос остается еще неразрешенным. Не знаю, успеет ли Н<иколай> Ел<агин> в своем намерении; он должен скоро быть. -- Самарин уехал с братом охотиться в деревню на несколько дней. Марья Фед<оровна> отдала мне письмо замечательное Сам<арина> к Константину, довольно толстое, с тем, чтоб отправить его с оказией. Но оказии нет: повар, говорит Афанасий, пробудет здесь еще дня два или три, да и не знаю, можно ли будет послать с поваром. Верно, мужики не ездят теперь в Москву с дровами по причине дурной дороги: в противном случае вы бы, верно, приказали кому-нибудь из них зайти. -- Кул<иш> пишет Трушков<скому>, что, говорят, доклад о Гоголе на днях будет представлен государю3. Я советую самому Трушк<овскому> съездить в П<етер>бург, добиться немедленно разрешения, немедленно приступить к печатанию, по крайней мере, второго издания полных сочинений4 (уже наполовину отпечатанного), а потом, смотря по обстоятельствам, или вступить в ополчение, или же провести остальные летние месяцы в Малороссии и возвратиться на зиму в Москву для печатания других сочинений Гоголя. -- Нового решительно нет ничего. Судя по "L'Indep<endance> Beige", мира не будет. В последнем No напечатано между прочим, что Титов5 решительно объявил Буркенею6, что ни о каком ограничении русского владычества в Черном море (т.е. чрез ограничение числа кораблей или через обращение Севастополя в купеческую гавань) речи быть не может, d'apres les pouvoirs, dont il est pourvu {В виду полномочий, которыми он наделен (фр.). }. Между тем, Англия твердо держится принципа integrite {Целостности (фр.). } Турции, чтобы французы не утвердились на Востоке, чего ей очень не хочется. В Петербурге, по слухам и рассказам, нет никакой надежды на мир. Впрочем, это мне сказал Хомяков. -- Если что узнаю нынче, так завтра вам сообщу. -- Как это скучно, что так замедлился приказ, да и вся эта неизвестность очень томительна. Прочел я книгу "Рассказы ратника П<етер>бургского ополчения 1812 года"7. Очень для меня интересна. Автор со всею откровенностью передает все ощущения, испытанные им, все столкновения, все отношения ополчения к армии, и то, как ополчение дрогнуло сначала, даже бежало, и как потом, когда оно было поведено в штыки, и неприятель струсил к побежал, оно от этого успеха мигом выросло духом на целую сажень и уже ничего не боялось! -- Говорят, Тургенев здесь8. Не знаю, где его найти. Разве съездить к Щепкину. Да, встретил я третьего дня на Никольской Клавдию Ник<олаевну> Щепкину с дочерью9: она покупает дешевые товары, очень, очень вам кланяется, хочет непременно быть у Троицы и у вас. Москва-река сбывает, но разлив ее был очень силен: с 1807 года, говорят, не было такого. Жаль, что она не всегда в таком разливе: как бы скрасила она Москву. Пользуетесь ли вы погодою? Она так хороша. Верно, нынче или завтра получу сведение от вас хоть по почте и узнаю, прошло ли маменькино нездоровье и что Ваша голова, милый отесинька: впрочем, в деревне теперь едва ли можно пользоваться погодой, потому что воздух напоен сыростью от тающей земли. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, авось-либо завтра я сообщу вам уже положительное о себе известие. Будьте здоровы, ради Бога, цалую ручки ваши и обнимаю Константина и всех сестер. --

183

Четверг. 7 апр<еля> 1855 г<ода>. < Москва >.

Вчера наконец в "Инвалиде" помещен приказ по Московскому ополчению, но напечатана только половина, об офицерах шести дружин; нынче, вероятно, напечатается другая половина об остальных дружинах, в том числе, и о Серпуховской {Утверждены решительно (по 6 дружинам) все: и выбранные, и охотники, и отставные, и служащие гражд<анские> чиновники. Также и Загоскин1.}. В таком случае завтра или послезавтра утром я поеду в Серпухов, но прежде побываю у Ермолова. -- Во всяком случае вы получите от меня письмо и от субботы. Удивляюсь, что нет от вас весточки: не едет ли сам Константин? -- Вдовствующая императрица очень, очень больна2. Венские конференции рушились3, война, хотят призвать к ополчению остальные губернии. Вот какие воинственные слухи приходят теперь из П<етер>бурга и, кажется, из достоверных источников. Вы, вероятно, прочтете завтра в "Московских) ведомостях" депешу, читанную мною вчера в "Сев<ерной> пчеле" о бомбардировании Севастополя4 и о потере нами 800 человек. Бомбардирование продолжалось, когда депеша отправлена. К французам приходят беспрестанно подкрепления. Нынче в "Инвалиде" должно ожидать новых известий! -- Самарин приехал вчера к обеду, ничего не убивши. -- Ездил я вчера вечером к Погодину, но не застал его дома, оттуда проехал к Хомякову, который говорил о необходимости деятельности литературной и издания журнала5 и т.п. Хотя я и полагаю, что теперь еще не время думать о журнале, но Хомяков предлагает Константину приехать потолковать о сем предмете. --

Послезавтра день рожденья Сонички. Поздравляю ее и вас, милый отесинька и милая маменька, а также Константина и сестер. Удивил меня вчера повар, сказавши, что в пятницу Вы сами приедете в Москву, милая маменька. Вы ничего об этом не говорили и не писали. Вам, я думаю, действительно нужно приехать для дешевых товаров, а может быть, и для переговоров с Овером, но не знаю, просохла ли у вас дорога, и потому скорее буду ожидать завтра Константина, чем Вас. -- Я сам намерен завтра повидаться с Овером и спросить его о верховой езде. Прощайте, милый отесинька и милая маменька, цалую ваши ручки, обнимаю Конст<антина> и сестер. Дай Бог, чтоб вы были все здоровы.

Если завтра никто не приедет, то повар отправится обратно в Абрамцево, а с ним и письмо Самарина6.

184

Пятница. < 8 апреля 1855 года. Москва >.

Нынче проснувшись, получил Ваше письмо, милый отесинька, и письмо Константина. -- Посылаю письмо Самарина с Василием Петровым, а также мерку с портрета Бебутова1 для того, чтоб Филипп мог наскоро сколотить ящик и прислать его с Константином. Отвечаю на Ваше письмо, милый отесинька. Книжка Ваша2 отвезена и к Годеину, и к Казначееву. Вчера у Киреевского Ив<ана> В<асильевича> на вечере видел я Тургенева, приехавшего вчера утром: он послезавтра едет в деревню и жалеет, что не может теперь попасть в Абрамцево, но думает нарочно приехать летом. От книжки он в восхищении3 (и благодарит за получение): "кроме знаменитого половодья и ловли с острогой", говорит он, ему нравится очень еще описание следов разных зверьков на снегу. Именно потому, что я знаю, как ленивы наши книгопродавцы, я сам распорядился доставкой к ним книг: именно Базунову 50 экземпляров), за которые и получил 35 р<ублей> сер<ебром>, а также Салаеву4 25 экз<емпляров> за 17 р<ублей> 50 к<опеек>. Деньги отдам Константину. К Салаеву я зашел с тем, чтоб побраниться с ним: зачем он уверял Конст<антина>, будто я обещал все книги впредь отдавать ему с уступкою 35%. Он, разумеется, извинялся, говорил, что так было с "М<осковским> сб<орником>" и с "Зап<исками> охотника". Я объявил ему, что более 30% уступки с рассказов ему не будет; желая, вероятно, со мной примириться, он мне предложил вперед деньги за 25 экземпл<яров>, которые я I ему на другой день и доставил. Наливкин также просит ему доставить на днях 5 I экземпл<яров> последней книги5 и 5 экз<емпляров> "Записок об уженье" и -- вот чудо! -- 5 экземп<ляров> "М<осковского> сборника"! -- Улитину доставлено 25 экз<емпляров>, да 20 экз<емпляров> он взял из типографии. Вообще у Улитина много очень книг Ваших, разн<ых> изданий, за которые деньги с него еще не получены; но я заеду к нему и нынче; если же не получу, то пусть Конст<антин> получит. -- Вот вам слово Ф<едора> И<вановича> Тютчева6 о современном положении: он называет его оттепелью. Из П<етер>бурга известия самые воинственные, но подробности никому неизвестны. Вообще положение какое-то странное, все в недоумении, никто не прочен, никто не знает настоящего пути, которым хочет идти правительство. Государь все живет как наследник, живет в прежних комнатах, носит генерал-адъют<антский> мундир. Очень усиливается Ростовцев, которого в Петерб<урге> называют Мазарином7. Отличает он также адъютанта своего Юрьевича8. Толстой граф (Алексей) вступил в стрелков<ый> полк9. -- Приказ вчера еще не был получен10, но сомнения нет, что утверждены все офицеры, и я вчера вечером у Киреевского11 был в мундире и привел всех в зависть и восторг, разумеется, не своей фигурой, а платьем. Нынче получится приказ12, и завтра, дождавшись Конст<антина>, я отправлюсь в Серпухов. Впрочем, это будет зависеть от Толстого. Мне сказали на его квартире, что его ждут завтра на воскресенье. В таком случае я поеду в Серпухов с ним. О Севастополе новых сведений нет. -- Я не согласен с Константином насчет вступления в ополчение. Толкуют о мире и по какому-то тайному инстинкту созывают ополчение. Мира не будет, и ополчение будет играть немаловажную роль. Вступать в ополч<ение> не значит согласиться на разыгрываемую комедию, а значит изъявить готовность участвовать в опасностях, угрожающих России, чьей бы виной они ни были навлечены. В таких случаях не нужно у rega rder de si pres {Рассматривать слишком пристально (фр.). }. Вступать с одушевлением легче, приятнее, чем без одушевления, по чувству нравственной обязанности. -- Призыв к ополчению значит возвещение опасности, угрожающей России, -- вот главное и существенное: может быть, опасность не кажется еще столь близкою, может быть, ты винишь в опасности само правительство, может быть, ты не сочувствуешь политике правительства... Покуда ты так рассуждаешь, враг нагрянул на Россию и разорил ее пограничные области. Нечего обращать внимание на все те глупости и вздоры, которыми сопровождается по милости людей всякое серьезное дело. Ты только относись к серьезному делу серьезно и честно, и все получит иной характер. Говорим и убеждены, что эпоха велика, несмотря на всю мелочность современного человечества, на всю глупость человеческих деяний; эпоха велика, полна будущего, являет борьбу мира древнего и нового и проч. и проч., значит, грозит опасностями и войною России, и никто не хочет понести тяготы этой эпохи, никто не хочет сказать себе: "Меж рабочих темных и безвестных, друг! и ты рабочим добрым будь!"13. Можно еще не вступать в военную службу -- это другое дело: кроме того, что тут требуется много знания, которого не нужно для ополченца, вступить в военную службу значит записаться в известное сословие, цех, занимающийся войной как ремеслом. Но когда призыв относится не к ремесленникам только, когда относятся к вам в ваш кабинет и говорят, что России грозит опасность, ответ может быть только один: "Вы говорите, что грозит опасность? Я готов защищать Россию от опасности". -- Что касается до меня, то, кроме других побуждений, я вступаю по требованию совести, о чем я и не говорю никому, потому что совестно это говорить, да и не все расположены этому верить. Уже более года мне совестно читать газеты, толковать о значении эпохи, желать войны -- и не участвовать в жертвах, необходимых при исполнении этого желания, не участвовать, хоть страдательно, пассивно, в качестве рабочего темного и безвестного, если не в качестве деятеля. Разумеется, очень естественно желать при этом участия более согласного с наклонностями, более деятельного, но если этого нет, так надобно понести тяготу со всеми. Но кроме этого, я иду в ополчение и потому, что не имею другой деятельности, и потому, что меня манит новость этого пути, что я люблю и перемену мест, и жизнь тревожную, и хочется дохнуть опасностью. Я должен сознаться, что повеселел и помолодел, вступив в ополчение, хотя, впрочем, надевая вчера мундир, исполнился на ту минуту очень серьезного и строгого чувства. Хомяков, который бранит и Елагин<а>14, и Самар<ина>, зачем они не вступили в ополчение, сердится, между прочим, за то, что им не скучно, что не пошлою кажется им ежедневность, что они не чувствуют потребности "хода дней не слышать над собой!"15. Я привожу все вам стихи мои потому, что они у меня в памяти, ибо Хомяков недавно вспомнил их и заставил меня их несколько раз прочесть. Я же на вопрос, зачем вступил в ополчение, всегда говорю, что вступил в последний день царств<ования> и что нечего иного делать. Конечно, если бы мне представилась деятельность иная, равно живая, полезная и связанная с современными событиями, я бы охотнее принял ее, чем ополченскую. Что Константин не вступил -- это другое дело. Его деятельность и значение более определены, он старше меня и необходимее для семьи: для него нужны весьма и весьма серьезные и настоятельные причины. К тому же у него нет этого бродяжнического элемента, как у меня, элемента, который во мне, право, не есть что-то преднамеренное, сознанное и утвержденное. Но оглядываясь назад на жизнь свою, вижу, что так у меня постоянно жилось, так сама судьба все устроивала. Купил я себе воинский устав. С первого дня приезда в Серпухов поведу записки. Я думаю, что, проведя в Серпухове неделю, мне можно будет приехать к вам в Абр<амцево> на несколько дней и показаться в мундире. Не знаю, идет ли он ко мне, но мне в нем очень ловко. Ну да вот Константин увидит. -- Прощайте, милая маменька и милый отесинька, будьте здоровы, цалую ваши ручки. -- Я вчера и Черкасскому, и Хомякову, и Самарину сказал, что Конст<антин> будет в субботу, еще не получивши письма с Васил<ием> Петров<ым>, а так. Если будут новости, напишу вам и завтра. Обнимаю всех. Письма в тетради.