Что-то делается у вас? Уехал ли отесинька в деревню или еще в Москве? Хотя и жарко днем, но очень ветрено, и ветер не теплый, кажется, северозападный. У меня верх коляски защищает вполне и от солнца и от ветра, но в деревне эта погода неприятна. Что Олинька и ее рука? Вопросы бесполезные, разумеется, потому что сведения все я получу прежде ответа на это письмо, но они невольно пишутся, потому что беспрестанно приходят в голову. Пожалуйста, милая маменька, не грустите, не лишайте себя бодрости, которая так вам нужна для других. Бодрость необходимое условие для перенесения всех трудных обстоятельств, которыми Вы теперь, окружены. На мой счет будьте покойны и уверены, что я не захочу какою-либо неосторожностью усиливать бремя Ваших забот и огорчений и буду беречь свое здоровье, как только можно, рискуя даже прослыть эгоистом. -- Прощайте же, милая маменька и милый отесинька, благодарю вас, цалую ручки ваши: будьте бодры, спокойны и по возможности здоровы. Дай Бог, чтоб все затруднения уладились. Обнимаю крепко Константина, Олиньку и всех сестер. Итак, до Полтавы. Прощайте!
И. А.
225
1856 г<од>. Вторник. Июня. Оболонь.
Вас очень удивит, что я пишу вам письмо еще не из Николаева, а с дороги, из имения в Хорольском уезде М<ихаила> П<авловича> Позена, милые мои отесинька и маменька. -- В последний раз я писал вам из Полтавы; не доезжая первой станции, ось передняя опять сломалась; дело было к вечеру, и я должен был ждать до утра, пока ее починят, приютившись сам в имении Абазы, куда меня тотчас пригласил молодой хозяин или, лучше сказать, за отсутствием хозяев племянник их, студент медицинского факультета Харьк<овского> университета, живущий тут с двумя докторами-поляками. Явление редкое, чтобы человек богатый занялся добровольно медициной. -- Наконец кое-как в пятницу к свету добрался я к Позену -- и ось опять оказалась сломанною! Тут впрочем есть в имении настоящие мастера-каретники, которые доискались причины постоянной ломки (по их мнению, это от того, что передний ход слишком широк; они его теперь и укоротили). Таким образом, одна починка этого экипажа стоит мне более 20 р<ублей> сер<ебром>. У Позена, который принял меня наигостеприимнейшим образом, нашел я бездну матерьялов для предстоящего мне дела. Кн<язь> Васильчиков1 провел у него сутки и кое-что записал, а я остался с нынешним днем почти пять дней, пославши, впрочем, эстафету к кн<язю> Васильчикову, чтоб объяснить ему причину медленности моей езды, болезнь мою и проч. -- Поз<ен>, который после Тур<ецкой> камп<ании> 1828 г<ода>2 исследовал злоупотребления продовольствия, ревизовал в жизнь свою не раз провиантские комиссии, написал устав продовольствования, ныне действующий, не для армии во время войны, а в мирное время, сочинил теперь целый проект продовольствования армии во время войны, такой человек, конечно, очень полезен своею опытностью3. Он дал мне прочесть все свои записки и труды по этому предмету, также и печатные узаконения (ибо я решительно не знаком с этой частью, да и вообще с сводом военных законов), сообщил целый план действий, целую систему следствия, даже написал мне программу вопросов, которые надо предложить интендантству, и сведений, которые надо от него требовать. Я очень ему благодарен, и теперь эта дикая чаща начинает меня пугать менее; я теперь уже вооружен компасом и не боюсь заблудиться. Нынче вечером я от него еду в Кременчуг и далее в Николаев, где и буду суток через двое. Так думаю, но на всякий случай пишу к вам отсюда. -- Здесь встретил я в числе гостей некоего Устимовича (соседа Позена по имению); он просил меня убедительно напомнить Вам, милый отесинька, об нем; он когда-то жил вместе с Княжевичем и не раз езжал с Вами на охоту; он велел Вам сказать, что стрелял дупелей и бекасов на берегах Аракса и у подошвы Арарата. -- Ригельману, который живет отсюда в 12 верстах, дали тотчас знать о моем приезде, и он приехал сюда же к Позену. -- Я совершенно здоров, даже чувствую себя здоровее, чем в Москве до лихорадки. Лихорадка не возобновлялась ни разу, несмотря на то, что я ел рыбу, пил молоко и купался. -- Ригельман послал в "Р<усскую> беседу" маленькую статью о способе освоб<ождения> на волю крестьян в Австрии4, т.е. выписки об этом предмете из разных немецких книг; Поз<ен> также собирается послать статью о железн<ых> дорогах5. -- Замечательного ума этот господин! -- Он очень жалеет, что в Москве не успел познакомиться с Вами, в восхищении от Вашей книги и от "Луповицкого"6. -- Такие ли же у вас жары, как здесь, перемежающиеся впрочем дождем, легкими грозами? Какая здесь растительность, какая сухость в воздухе, несмотря на то, что вода в десяти шагах! -- Авось в Николаеве я найду теперь ваши письма и узнаю, что делается с вами и где вы теперь. Дай Бог, чтоб все это уладилось хорошо. Как больно, больно подумать, что вы можете не отдохнуть, не воспользоваться летом! Прощайте, милая маменька и милый отесинька, цалую ручки ваши. Обнимаю Конст<антина> и сестер. Обо мне не беспокойтесь. Теперь буду уже вам писать из Николаева.
И. А.
226
Николаев. 18-го июня/1856 г < ода >. Понедельник.
До сих пор не имею о вас никаких сведений, милый отесинька и милая маменька; не знаю, что у вас сделалось и делается в эти 19 дней. Здесь как-то очень странно и неправильно ходит почта и большой беспорядок в конторе: я заходил туда и видел, что письма принимает молодой сын почтмейстера, мальчик лет 11, за отсутствием отца. -- В середу ожидают почту, и авось-либо мне перешлют из Полтавы ваши письма. Я приехал в Николаев 15-го июня (в пятницу) рано утром. Только что выехал от Позена, где каретники, казалось, вычинили мой экипаж на славу, как на первой же станции переломилась ось совершенно в новом месте, отскочил конец с гайкой и чекой. Как нарочно, случилось это вечером, порядочного кузнеца не было, и только к полудню следующего дня малороссийский коваль поправил дело, наварив новый конец железа и провертев в нем дыру так, как делается в русских телегах, а не в экипажах. Так я и доехал до Николаева уже благополучно, кроме того, что от натуги на песчаной дороге перелопались все тяжи и надо было их чинить в Кременчуге. -- Я остановился в гостинице, где и теперь нахожусь, поехал в ордонанс-гауз, в полицию, справляться о князе Вас<ильчикове>. Никто ничего не знает, говорят, был да уехал. Наконец от коменданта узнал я, что Вас<ильчиков>, воротившись из Одессы, куда ездил на два дня, отправился с ген<ералом> Козляиновым1 в Севастополь на пароходе, так, взглянуть на эти печальные развалины, что помещение ему и чиновникам отведено во дворце. Во дворце (так называется одноэтажное длинное и узкое деревянное здание, очень бедно убранное и преглупо устроенное) нашел я Шеншина, только что приехавшего, и Зарудного2. Помещены они и еще некоторые чиновники прескверно: у всех по одной комнатке, без передней, точно, как кельи в монастыре. Мне указали было на одну порожнюю клетку рядом с спальней Васильчик<ова>, но я не решился ее занять, тем более, что в ней не было ни стола, ни стула. Теперь оказывается, что для помещения меня и еще 4-х чиновников назначен еще домик вблизи от дворца, куда я и перейду завтра. Но дело не в том. В субботу вечером князь В<асильчиков> воротился и слег в постель, простудившись от частого купанья в море, не опасно, но так, что никого решительно не принимал и не в состоянии заняться делом. Болезнь еще продолжается, а без председателя члены ком<иссии> не могут действовать, и все в застое. Князь это чувствует, бесится на свою болезнь и еще больше от того расстроивается. Очень жаль во всех отношениях и собственно его жаль. Авось-либо через несколько дней мы приступим к правильным занятиям. Теперь, за исключением двух, трех человек, вся комиссия съехалась. Состав ее прекрасный, и приятно видеть вместе человек 15 людей, честных, благородных, одушевленных искренним желанием пользы, понимаемой не пошло и не мелко, собравшихся для одной цели. Генерал Лихачев и Козляинов очень умные и замечательные люди, деятельно, особенно последний, участвовавшие в войне3, а потому и рассказы их чрезвычайно интересны. Я познакомился со всеми и был принят как давно ожидаемый очень дружески; не говорю уже о Шеншине. К Шеншину должна приехать на днях его жена4 и останется здесь до конца комиссии. С обществом здешним, теперь, впрочем, очень малочисленным, почти никто не знаком, и вообще большого содействия и сочувствия к нашему делу в нем не видно. -- До сих пор мы вчитываемся в матерьялы и изучаем узаконения военной администрации. Дни стоят знойные, небо ярко-голубого цвета, води, хотя и много (устья Буга и Ингула), но купанье неудобное; в городе вода от судов и шерстяных моек не чиста, а ехать за город далеко и жарко. Ночи чудесные; воздух сух и необыкновенно легок для дыханья. -- Николаев -- городок, построенный правильно и однообразно, но не красиво, на плоском месте; дома, как вообще на юге, одноэтажные, садов и тени мало, пыль и песок. Он показался мне очень слабо населенным, вероятно, по случаю несуществования флота, и неоживленным. Жидам тут жить запрещено, цены на все припасы, да и вообще на все страшно дороги. Удобств для жизни здесь никаких. -- Странный вид представляет теперь этот город с моряками, лишившись прежнего значения и не приобретя нового. -- Вот вам два новых известия, если только вы о них ничего не знаете. Из Екатеринославской и Херсонской губернии множество помещичьих крестьян вследствие слухов о вызове будто бы людей для населения Крыма вместо татар целыми селениями потянулось "приписываться в Козлов (Евпаторию)". Они это делали вовсе не в беспорядке, простившись как следует с помещиками. Не знаю еще, какие меры приняты правительством. Если поступать грубо, то большая часть уйдет в Бессарабию, но не в нашу5. -- При проведении пограничной черты в Бессарабии французский и австрийский комиссары предъявили спор, оттягивая от нас Белград, столицу болгарских колоний, известную во всей Болгарии. -- Видите ли: есть два Белграда, старый и новый, в 4-х верстах друг от друга; важен только новый, стоящий на узком озере, соединяющемся с Дунаем рукавом, способным сделаться судоходным. Иностранцы говорят, что разумелся Белград старый в тех словах, где говорится, что граница идет ниже или южнее Белграда, т.е. новый они хотят взять себе, оставляя нам старый. На это русские возражали, и уполномоченные en ont refere aux cours {Своевременно доложили (фр.). }. -- Я решился не писать вам в письмах ни о ходе дел комиссии, ни о лицах, ее составляющих, и вообще писать как можно менее такого, что могло бы быть интересно другим, непрошенным читателям. Зато я начал вести памятные записки6, и меня это очень занимает. Не знаю, хватит ли терпения и времени на постоянное продолжение их. Предмет их -- не моя внутренняя жизнь, а внешняя по отношению к лицам, с которыми сталкиваюсь, и к событиям, которых я свидетелем и участником, -- словом, свод всех приобретений дня, виденного и слышанного, имеющего интерес общий. -- Прощайте, милый отесинька и милая маменька. Сказали было, что завтра приемный почтовый день, а теперь уверяют, что прием только нынче до 2-х часов. Прощайте, будьте здоровы и совершенно спокойны насчет моего здоровья. Цалую ручки ваши и обнимаю Конст<антина> и сестер. Дай Бог, чтоб все у вас было благополучно. С нетерпением жду известий от вас: где вы теперь, что Олинька и ее рука. Получили ли вы мои письма: я писал вам из Орла, из Полтавы и от Позена, адресуя в дом Пфеллера. Распорядитесь, чтобы там не пропадали письма.
227