"Для того, -- говорит автор, -- чтобы народ был достойным предметов веры и служения, должен он сам мерить и служить чему-нибудь высшему и безусловному; иначе бы это значило верить в толпу людей, а это противно не только религии, но и простому чувству человеческого достоинства..."
Все это, по-видимому, так, но всем этим не исчерпывается ни значение народности, ни наше к народу отношение. Прежде всего выражение "верить в народ" не имеет смысла, да никогда никем такое требование и не предъявляется иначе как в смысле приглашения доверять народу, или в смысле веры в призвание народное, в его силы для совершения какого-либо подвига, для высшего развития или преуспеяния. Но не в неточности выражений тут дело. В высшей степени замечательно, что г. Соловьев, определяя отношение к народу словами "верить" и "служить", опустил одно слово... безделицу: любить! А это -- едва ли не самое существенное! Любовь не есть только дело вкуса или произвольного побуждения, это -- и естественное чувство, и нравственный долг, вообще, главнейший нерв народного общежития, определяющий отношение членов народа друг к другу, к народу и к народности. Святы ли узы семейные, Богом уставленные, -- отношения к отцу и матери, и к братьям? Они святы и по закону, Богом на сердцах написанному, -- они не отрицаются, они признаются и христианством, несмотря на то, что любовь к Богу и ко Христу поставлена выше. Рассуждение г. Соловьева об отношении к своему народу можно с полным правом перенести и на семью. Если мы кого любим, тому и служим. Следует ли требовать, чтоб мы любили и служили своей семье не иначе как по предварительной справке и надлежащем рассмотрении: "достойный ли еще она предмет моей любви и служения? Верит ли и служит ли еще она, да и как, высшей истине и благу чужих семей?" -- Ответ один: если -- "недостойный предмет", усугуби свою любовь и напряги силы для служения, чтобы привести свою семью к истине. Было бы еще понятно, -- заметим кстати, -- если бы г. Соловьев поставил вопрос о том: как быть человеку в случае, если его христианская совесть приходит в столкновение с требованиями семьи или народа? Но г. Соловьев вовсе и не ставит нравственного вопроса о таких трагических коллизиях; он сочиняет общую теорию об отношениях к народу и народности и кладет в основу не любовь, а какой-то розыск и резонерство.
Народ -- та же семья, только в большем размере и во второй формации. Люди между собою в народе -- это братья по крови и по духу. Очевидно, что с этой, вполне верной точки зрения, самый вопрос о том, можно ли вообще или не можно служить своему народу, является совершенно неуместным. Эти узы любви, узы реальные -- сперва семейные, самые тесные и действительные, затем народные -- даны Богом человеку именно с тем, чтобы поглощать эгоизм личный, а также и семейный. Не отрицая святости этих уз и не разрушая их, христианство вознесло над народами идеал всемирного братства; но этот идеал, благотворно воспитывая душу и смиряя эгоизм народный, не имеет еще на земле вполне конкретного бытия, не отрицает, не уничтожает ни личной, ни семейной, ни национальной индивидуальности, но признает все эти три конкретные формы, ими только и обусловливается и чрез них только может достигнуть своего осуществления. Лжет, нагло лжет или совсем бездушен тот, кто предъявляет притязание перескочить прямо во "всемирное братство" чрез головы своих ближайших братьев -- семьи или народа или же служить всему человечеству, не исполнив долга службы, во всем его объеме, своим ближайшим ближним!
"Не верю я любви к народу того, кто чужд своей семье, и нет любви к человечеству в том, кто чужд своему народу", -- говорит Хомяков в одной из своих статей. "Что бы вы подумали, -- продолжает он, -- если бы кто стал утверждать, что любит всех жителей планетарной системы, если бы кто горевал, что тифус свирепствует в Калифорнии, а не заботился: не мрут ли дети корью в его деревне?.. Любовь не довольствуется отвлеченностями, призраками: она жива и любит все сущее. Не говорите ей о будущем селянине, усовершенствованном по последнему рецепту заморского мыслителя: это был бы только вкус, и не более. Говорите о мужике в его курной избе... Вот тут она себя узнает, тут любовь... Любовь не гуляет иностранкою в своем собственном народе; до человеческого же братства доходит посредством тесной связи с ближайшим братством... Душа не мозаика и не дорожный ящик с перегородками. В ней все силы находятся в связи и зависимости друг от друга. Только в любви жизнь, огонь, энергия самого ума. Любовь требует для себя сочувствия, общения и, следовательно -- погружения в жизнь своего народа; любовь дает уму побуждения к деятельности и труду, проницательность и объем его взглядам, она созидает человека, а только человек и понимает все человеческое".
Думается, что читатели не посетуют на нас за эту выписку из Хомякова, одного из тех, которых привыкли обвинять в излишнем патриотизме, в национальной исключительности и т.д. Как схоластичны являются с этим живым и глубоким словом все рассуждения г. Соловьева о народности! Приведем и еще несколько цитат из покойного нашего, до сих пор еще не вполне оцененного мыслителя, лучше всего оттеняющих различие между его воззрением и воззрением автора разбираемой нами статьи.
"Служение народности, -- читаем в той же статье Хомякова, -- есть в высшей степени служение делу общечеловеческому. Конечно, были особенные случаи, в которых человек возвышался до служения общечеловеческой Божественной правде, помимо народа своего. Но к чему о них говорить? Или лучше, имеем ли мы право о них говорить?". (Хомяков разумеет здесь Апостолов и продолжает): "Где та общечеловеческая мысль, которой мы служим? Где это высокое поприще? Побережемте великие слова для великих дел и особенно не забудем одного обстоятельства: чем более человек становится слугою общечеловеческой истины, тем дороже ему народ. Тот, кто себя всего посвятил высочайшему из всех служений, кто более всех отверг от себя тесноту своего народа, сказал: "Я хотел бы сам лишиться Христа, только бы братья мои по крови к нему пришли". Никто не произносил никогда слова любви пламеннее этого слова" {К римлян. Гл. 9. "Яко скорбь ми есть велия и непрестающая болезнь сердцу моему: молилбыхся бо сам аз отлучен быти от Христа по братии моей, сродницех моих по плоти".}...
Но последуем далее за г. Соловьевым. "Достойным предметом нашей веры и служения, -- говорит он, -- может быть только то, что причастно бесконечному совершенству"... Но ведь этому совершенствованию именно и причастен дух человеческий, дух каждого народа, и горе ему, если он не совершенствуется! Божество не причастно совершенству, оно есть само совершенство, а между тем г. Соловьев, вслед за вышеприведенными строками, прибавляет: "Не унижая и не обманывая себя, мы можем верить и служить только Богу". Но разве служа духовному совершенствованию своего народа мы не Богу служим? "Не унижая себя мы можем служить только Богу!.." Ну, а любить -- можно? И не есть ли дело любви -- дело и служения вместе?! Далее: "Божество -- продолжает г. Соловьев, -- как действительность, дано нам в христианстве, и это выше народности, -- несомненно! -- получив это высшее, мы можем преклониться (?) пред своим... народом только в таком случае, если сам этот народ является служителем религиозной истины..." Вот преклоняться-то, заметим мы г. Соловьеву, следует только перед Богом, своему же народу мы можем служить -- да и обязаны, не преклоняясь; можем и обязаны даже не только тогда, когда он является "служителем религиозной истины", а всегда, с одним лишь условием, чтоб это служение не противоречило нашим христианским обязанностям. Если японец принял христианство, так разве он уж не может служить своему народу, своему ближайшему братству, например, в защите от нашествия иноплеменных врагов? Спросим опять: разрешил ли бы г. Соловьев "положить душу за други своя", хотя бы эти други и не были "служителями религиозной истины"? Думает ли он, что человек, способный на такое служение, на действие такой любви, больше которое "никто же имать", непременно наперед станет соображать -- служит ли религии это его движение? Да и вообще успевает ли такой человек, в своем сердечном порыве, отдать себе отчет, что вот-де я своим поступком послужу Богу и получу награду на небесах?!
Но пойдем далее: "Тогда служа ей, то есть религиозной истине, -- говорит г. Соловьев, -- мы тем самым будем служить и своему народу (то есть в том случае, когда наш народ является ее служителем) или, говоря точнее, будем деятельно участвовать в его всемирно-историческом служении"... Можно ведь сказать и наоборот: исполняя долг служения относительно своего народа, своих ближайших ближних, мы тем самым служим и высшей религиозной истине; да иначе и не можем конкретно послужить ей или участвовать во всемирно-историческом служении своего народа, как служа ему, народу, как погружась любовью в свой народ, как возревновав всем сердцем и всею душою своею о самобытном развитии народного духа...
Покончив с этим первоначальным этапом мысли г. Соловьева или с первым осторожным его подходом к главной и существенной цели его статьи, мы должны последовать за ним и на второй и на третий этапы, но наша статья и без того уже велика. Оставляем это до другого раза, тем более что предмет, которого касается г. Соловьев, и самый способ его аргументации заслуживают и требуют внимательного рассмотрения. Его положения не могут быть отрицаемы огульно, -- их приходится просевать сквозь решето: до такой степени истина перемешана в них со всякою постороннею примесью. Другими словами: есть в них несомненно и истина, но с ложною и преднамеренною окраскою, для невнимательного читателя не всегда и заметною; или же с тем изъяном, на который осуждается роковым образом всякий человек, трактующий о народности, о высших нравственных и религиозных истинах -- чисто диалектическим способом, на основании отвлеченных, формально-логических выводов. Но истины такого рода раскрываются вполне лишь при свете любви, и в данном случае -- любви к родному народу, о которой так хорошо и искренно вышеприведенное слово Хомякова. Как мы уже сказали, во всем диалектическом мудровании г. Соловьева об отношениях индивидуума к своему народу, слово "любовь" вовсе и не встречается. Это не случайность: отсутствует не только слово, но и самое понятие. Отсутствуя как понятие, любовь, во всем его умствовании о русской народности и о народе, отсутствует и как орудие познавания истины, и как живое руководящее, непосредственное чувство. Этим и объясняется -- почему с таким жестокосердым легкомыслием, с такою развязностью предлагает он, в конце концов, русскому народу отречься от своей личности (ибо ничего другого и не значит выражение, столь любимое и часто употребляемое г. Соловьевым: "национальное самоотречение") и "порвать с прошедшим народа", то есть с тысячелетним его бытием, ради лучшей, указываемой ему г. Соловьевым, "народной будущности"... под сению папского авторитета!