И современный человек
Изображен довольно верно:
С его безнравственной душой.
С_е_б_я_л_ю_б_и_в_о_й и с_у_х_о_й,
М_е_ч_т_а_н_ь_ю п_р_е_д_а_н_н_о_й б_е_з_м_е_р_н_о,
С е_г_о о_з_л_о_б_л_е_н_н_ы_м у_м_о_м,
К_и_п_я_щ_и_м в д_е_й_с_т_в_и_и п_у_с_т_о_м! {26}
Много и прекрасно было говорено об о_б_ъ_е_к_т_и_в_н_о_с_т_и Пушкина, т<о> е<сть> об этой способности постигать предмет в нем самом, как он действительно есть, и воспроизводить его в его собственной правде. Я позволю себе только высказать мнение, что эта способность опять-таки гнездится в глубинах русского духа. Едва ли не воспитывается она в русском народе самым общинным и хоровым строем его жизни, мало благоприятствующим развитию субъективности и индивидуализма. Думаю также, что и самый наш внешний простор, ширь этого народного союза и братского чувства в объеме свыше полусотни миллионов сердец, все это не может из способствовать некоторой широте духа и многосторонности понимания. Нам легче быть объективнее, чем кому другому. Кроме того, русский человек, непричастный истории европейского Запада, поставлен в выгодное относительно его положение уже потому, что может обозревать его извне, судить о нем с той свободой и всесторонностью, которой мешают национальные междоусобные пристрастия местных западных писателей. Русское искусство и в этом отношении предварило нашу русскую науку, еще далеко не освободившуюся из своего духовного плена... Образцом такого объективного постижения являются у Пушкина все его воспроизведения европейской жизни. Возьмите, например, его "Сцены из рыцарских времен" -- это мастерское творение, еще недостаточно оцененное критикой, "Скупой рыцарь", "Каменный гость", самое послание к Юсупову с блестящим очерком Европы конца прошлого века {27}, и пр<очее> и пр<очее>. Самые заимствования у иностранных писателей (и не у одних только европейских) и так называемые "подражания" становятся у Пушкина, опять-таки вследствие его объективной способности, вполне самостоятельными созданиями и даже выше, большей частью, подлинников или образцов. Таковы: "Пир во время чумы", стихотворение из Вуньяна {28}, подражания Алкорану {29}, "Песни западных славян", заимствованные у Мериме, и множество других.
Не могу пройти молчанием упрек, делаемый Пушкину в аристократизме или чванстве своим старинным родом, выразившемся будто бы, между прочим, в его "родословной Езерского" {30}. Упрек истинно забавный и относительно аристократизма несправедливый уже потому, что наши аристократы, к сожалению, весьма мало интересуются своими историческими предками. Пушкин действительно знал и любил своих предков. Что ж из этого? Выло бы желательно, чтоб связь преданий и чувство исторической преемственности было доступно не одному дворянству (где оно почти и не живет), но и всем сословиям; чтобы память о предках жила и в купечестве, и в духовенстве, и у крестьян. Да и теперь между ними уважаются старинные ч_е_с_т_н_ы_е р_о_д_ы. Но что в сущности давала душе Пушкина эта любовь к предкам? Давала и питала лишь живое, здоровое и_с_т_о_р_и_ч_е_с_к_о_е чувство. Ему было приятно иметь через них, так сказать, реальную связь с родной историей, состоять как бы в историческом свойстве и с Александром Невским, и с Иоаннами, и с Годуновым. Русская летопись уже не представлялась ему чем-то отрешенным, мертвою хартиею, но как бы и семейною хроникою. Зато уж как и умел он воспроизвести в своей поэзии простую прелесть летописного языка и самый образ русского летописца (в "Борисе Годунове")! Он и в современности чувствовал себя всегда как в исторической рамке, в п_р_е_д_е_л_а_х ж_и_в_о_й, п_р_о_д_о_л_ж_а_ю_щ_е_й_с_я и_с_т_о_р_и_и. Посмотрите, как чутко отзывается он на все истинно великие русские события своей эпохи, как горячо принимает к сердцу и честь, и славу, и самое внешнее достоинство России; какой негодующий стих бросает он в ответ "Клеветникам России", скликавшим всю Европу в новый против нас крестовый поход! Пушкин был живой русский, и_с_т_о_р_и_ч_е_с_к_и ч_у_в_с_т_в_о_в_а_в_ш_и_й человек и не принадлежал к числу доктринеров, которые не смеют отдаться самым простым, естественным движениям русского чувства без справок с своей доктриной, Пушкин любил русский народ не отвлеченно, а вместе с той реальной исторической формой, в которую он сложился и в которой живет и действует в мире, -- любил и р_у_с_с_к_у_ю З_е_м_л_ю и р_у_с_с_к_о_е г_о_с_у_д_а_р_с_т_в_о, содержа их в своей душе в том тесном любовном союзе, в каком содержит их и душа народа, вопреки всех временных ошибок и уклонений государственной власти. Но никогда не слагал он хвалебных од живым носителям этой власти, а если и "пел" их, то повинуясь лишь искреннему, прекрасному движению сердечного сочувствия и т_а_й_н_о, между ближайшими друзьями, не предназначая стихов для печати.
На лире скромной, благородной,