...Никогда не бывает так затруднительно положение редактора газеты, имеющей на своих столбцах отдел: "Московская Летопись", как... в некоторых случаях. Молчать о том, что занимает все умы, что составляет предмет всех городских толков, что заявлено официально; предлагать читателю, вместо ответа на животрепещущие вопросы, какие-нибудь туманные иносказания или отвлеченные рассуждения об интересах менее близких и менее современных - значит уклоняться от настоящего признания периодической журнальной литературы, изменять своему долгу и знамени. Не молчать, то есть подвергать вопрос свободному обсуждению - мы бы и желали, но бываем вынуждены подчинять свои желания иным соображениям...
А между тем свобода критики, свобода обсуждения явных, гласных, так сказать, уличных событий, по нашему мнению, могла бы оказать обществу огромную нравственную услугу. Мы не станем перечислять здесь доказательства в пользу гласности: они известны как азбука, надоели всем донельзя, и повторение их производит в нас самих чувство болезненное, похожее на оскомину. Но бывают минуты, когда самые старые, избитые аксиомы воскресают в вашем освеженном сознании вновь, с какою-то неотразимою силою, во всем нестерпимом блеске истины, - и такова эта минута теперь относительно значения гласности и печати.
Чувствуется неодолимая потребность внести светильник критики в этот хаос нравственных понятий, бессознательных увлечений, полусознательных поступков, этих полуистин, полулжей и всяких умственных и душевных оптических обманов. Многое, что безбоязненно таится внутри человека и обманывает его самого каким-то внутренним миражом, разлетается, как туман, как скоро человек вздумает вывести наружу, на белый день, облечь это неясное внутреннее во внешнюю форму слова, дать ему стройное определение в сознательной речи. Слово человеческое несет с собою естественные требования разумности и логики и обличает само собою, невольно, отсутствие смысла или скудость содержания. Если таковы вообще свойства слова, то еще сильнее проявляются они в слове печатном. Многого не терпит печать, что еще выносит изустная необузданная речь человека. Уловивши в печать то или другое ходячее понятие, вы, по крайней мере, можете подвергнуть его аналитическому рассечению, вам есть с чем бороться, вы можете, так сказать, осязать вашего врага; тогда как вне печати вам приходится иметь дело с каким-то неопределенным гулом - вместо ясных звуков; с какими-то отголосками мысли - вместо отчетливо высказанной мысли; с какими-то неуловимыми призраками - вместо несомненных и положительных явлений. Между тем гул, шум, отголоски, призраки кажутся всегда несравненно опаснее и грознее, того требует их действительная сущность... А по нашему мнению, нет ничего опаснее, как видеть опасность там, где нет опасности; нет ничего вреднее, как давать явлению большую важность, чем оно заслуживает; слабости - значение порока; ошибке - значение преступления; юноше - значение зрелого мужа.
Впрочем, у этого гула есть своя сторона серьезной опасности: он электрически действует на человека, действует не на мысль его, а на его нервы, чувства; он заразителен, как эпидемия, как поветрие.
Скажем прямо: весь этот шум и гул, этот бессмысленный крик и гам нам противен. Мы нисколько не сочувствуем всяким уличным "демонстрациям". Они не в наших русских нравах; в них есть для нас что-то комедиантское. Русскому человечку, с его высшим требованием внутренней свободы, противно все условное, формальное, неискреннее, искусственное, натянутое или поставленное на ходули. Чувство лжи, неправды, заключающейся в условном явлении до такой степени в нем чутко, что всякое подобное явление сейчас поднимается им на смех и мгновенно становится пошлостью. Эта черта живет не только в простом народе, но и в нашем образованном обществе. Что значит, например, это быстрое опошление слов: "гласность", "либерализм", "гуманность", "прогресс", "красный" и т.п.? Что значит, что нам самим смешны всякие юбилеи, процессии (кроме, разумеется, религиозных), обеды со спичами, все эти условные торжественные позы, изученные приемы, затверженные фразы и проч., проч.? Отчего никто из нас, участвующих в юбилеях и процессиях, не может отнестись к ним вполне серьезно, не в силах сохранить подобающую важность физиономии и чувствует себя как бы играющим роль, как бы в мундире, да еще в чужом мундире? Все это оттого между прочим, что все эти явления лишены у нас внутреннего жизненного содержания, - а потому и легковесны; не имеют корня в нашем быту и в сочувствии нашего пятидесятимиллионного русского народа, - а потому и бессильны, да и совершаются большею частью из подражания, по справке с западными обыкновениями.
Отправляется, например, процессия на могилу с венками и лентами. Зачем тут венки? Это делают католики на своих кладбищах; там это и законно; но у нас это без смысла. Почему ленты? Разве ленты, цвета имеют у нас какое-нибудь значение, понятны кому-нибудь? Следовательно, все, что в новейших явлениях нашей общественной жизни носило в себе характер такой же условности, неискренности и обезьянничества, само по себе смешно и недостойно, и само напрашивается на осуждение.
Осудить легко, но слово осуждения само собою останавливается на языке, потому что... осуждение принадлежит ведению специалистов своего рода... Поспешим взглянуть на дело и с другой стороны.
Что такое, например, наше молодое, учащееся племя? Ведь это наши братья и сыновья, это русское молодое поколение, выросшее на нашей же почве, при воздействии известных исторических и социальных условий; это вывод из нашей же исторической и общественной жизни, это плоды посеянных нами же и нашими отцами семян! Все это народ молодой, и еще очень молодой, увлекающийся и легко увлекаемый, горячие головы и, вероятно, горячие сердца, мягкие и доступные всякому искреннему, от души идущему, человеческому слову. В них, разумеется, при неразвитости воли, менее сдерживается то, что разумно сдерживается людьми взрослыми; все переходит через край и спешит воплотиться в живую, нередко безобразную форму, спешит разрешить противоречия жизни, с которыми мы уже сжились и свыклись. Человек часто бывает неправ в данном случае, но может быть прав в первоначальных своих побуждениях.
Во всяком явлении надобно непременно добираться до ближайшего повода, обусловившего явление, и до отдаленной причины, обусловившей самое временное, случайное значение повода. Этого требует истина. Мы не можем по совести признать безусловной справедливости на стороне тех первоначальных явлений, которые послужили поводом и причиной явлений новейших - в нашей общественной жизни...
В сентябрьской книжке журнала "Светоч" напечатана статья, строго обвиняющая студентов. Между прочими обвинениями сказано, что студенты не уважают науку. Справедливо. Но кто же в этом виноват? Разве в русском обществе, принимая это слово в самом широком значении, наука и ум, до последнего времени, были в чести? Разве скалозубы всякого ранга не господствовали на нашей сцене в буквальном и в переносном смысле? Разве науке, по прекрасному выражению Хомякова, была предоставлена свобода мнения и сомнения? Разве сама наука не была у нас жалким пересаженным растением, неспособным дать сочных плодов; разве она являлась у нас с деятельностью самостоятельною и могла отвечать на жизненные запросы пробуждавшегося самосознания? Не могла, а потому была и бесплодна и бессильна в своем нравственном влиянии на общество. В спертом тепличном воздухе не вырастет ни одно здоровое, могучее дерево: оно или искривится или переродится в куст... "Студенты заражены всякими западными теориями"... Да кто же, как не мы все, во всех слоях, научили их обезьянничать Европе, раболепствовать пред последним словом западной мысли и т.п.? Общество слепо поклоняется передовым людям Европы, молодежь отыскала еще передовейших. Общество (в широком смысле слова) подражает, положим, Пруссии; молодежь - Франции. Общество заимствует у Запада моды, одежды, юбилеи, бюрократию, аристократию; молодежь - демонстрации и демократию. Общество толкует, например, о немецком судопроизводстве; молодежь - и о протесте против этого судопроизводства. Общество выхваляет западное полицейское благочиние; молодежь - оппозицию западному порядку... Общество выбирает себе, например, в подражание Европе, цвет... желтый (австрийский); молодежь - красный. Общество увлекается теорией французского консерватизма; молодежь - теорией французского либерализма...