Из начала XII столетия сохранился до нас драгоценный письменный памятник, долженствующий был отнесенным к народным памятникам (на церковнославянском языке, разумеется). Это грамота Мстислава и Всеволода, данная Юрьеву монастырю. Она очень коротка, и в ней не встречается случаев, которые бы определяли точнее язык ее; но все мы должны скорее отнести его к языку Русской Правды, к народным памятникам в языке церковнославянском. В ней отсутствует прошедшее несложное время; встречается даже я (а не азь или аз, в которое оно переходит), употреблено за мое дети, но эта ошибка попадается и в церковнославянских памятниках {Труды Общества Истории и Древностей Российских, ч. III, кн. 1, стр. 26.}. Самое содержание еще более упрочивает ее за памятниками, с Русской Правдой однородными. К этой грамоте, по времени, должно отнести в другую, Князя Всеволода, данную Новгородской церкви Иоанна Предтечи; в ней мы находим все признаки, нами указанные, языка Русской Правды и вообще народных памятников; даже слишком много видим мы там неправильностей против церковнославянского языка, ошибок, употреблений, встречающихся уже гораздо позднее. Это заставляет нас даже думать, что причиною этому то, что грамота существует в списке XVI столетия. Не смотря на то, приведем примеры: Имати с коупець тая старина. Оу святого Захарьи, вероятно от именительного Захарья {Русские Достопамятности, 1815. ч. 1, стр. 81. 78.}. До сих пор мы еще не видим ничего, выходящего за пределы этого времени, но перемешанное двойственное число, но дательный падеж множественного числа в именах мужеского рода на ам или ям, а не на ом или ен, как напр.: от двоу берковска вощанных. А сторожом три гривны серебра. Ино коупцам положить {Там же, стр. 79, 78, 78.} и пр.-- явление позднейшего времени. Сюда же по языку и времени подходить устав Новгородского Князя Святослава Ольговича; список его гораздо древне предыдущего письменного памятника; он находится в древней рукописи XIII века, именно Кормчей, где находятся и другие многие памятники нашей письменности. Мы не встречаем уже в этом памятнике ошибок, на которые указали выше, как на позднейшия; напротив: и двойственное соблюдается, и дательный оканчивается на ом в именах мужеского и среднего рода множественного числа. Это также памятник народный и странно встречается: обретох, в нем, написанном совершенно языком Мстиславовой грамоты и Русской Правды; вспомним, что он списан позднее; кроме духа языка, везде, по крайней мере, где употребление должно обнаружиться, мывидим единство этих слогов; напр.: от всее земли, и даже, как в Мстиславовой грамоте, встречается я вместо азь или яз; что я оурядил; сверх того здесь встречаем прошедшее сложное в первом лице без есмь и также без я, без личного местоимения; при местоимении глагол есмь, и в первом и во втором лице, обыкновенно отсутствует, но без местоимения, как замена его, он выступает обыкновенно наружу. Здесь видим мы противное последнему, очень замечательное, очень редкое употребление: толико от вир и продажь десятины зрел; {Русские Достопамятности, 1815. ч. 1, стр. 83, 85, 84, 83.} первого личного местоимение нет и подле; правда употреблено в первом лице,в предыдущей фразе: обретох; но отношение все кажется нам далеко для того, чтоб перенести силу личного характера на глагол: зрел.
Поучение Владимира Мономаха, сохранившееся в Лаврентьевском списке и напечатанное отдельно, написано языком церковнославянским. Слог его, особенно в начале, очень правилен, и пелена церковнославянского языка так густа, что под нею и не заметишь Русской речи, если иногда ошибка не напомнит вам, что это не разговорный язык пишущего лица; разве иногда синтаксический оборот живой и простой, не противный впрочем и языку церковнославянскому, пахнёт на нас живым, звучащим словом. Искусно и верно по-церковнославянски написано поучение Владимира Мономаха. Есть некоторые ошибки; напр.; птицы небесныя, далее: и ты же птице и пр., да не преступни погубише душе свое от всякоя крови; не хотех бо крови твоея видети {Духовная В. К. Владимира Всеволодовича Мономахе, 1793, стр. 18, 13, 17, 56.} и пр. Но в слоге очень соблюдается характер церковнославянского языка, его выражения, тонкости, особенности, обороты, и вообще он правилен. -- К Владимиру Moномаху, как к ученому и любознательному человеку, сохранились два послание Никифора Митрополита, тем же слогом, разумеется, написанные: Послание об отступлении Латин от православной церкви и О посте и души. Язык этих посланий большею частию правилен; ошибки могли встретиться от переписчика, ибо они сохранились нам в рукописи XVI столетия; но не смотря на позднейший список, ошибки не важны, ошибки почти неизбежные. Напр.: от царское, и Княжское крови {Русск. Дост. 1816. ч. 1, стр. 65.} вм. крове, церкви вм. церкве; разве единой суботы великое; {Памятн. Российск. Словесности XII века 1821, стр. 159.} в змие {Русск. Дост. ч.1, 1815. стр. 65.}. Других ошибок, кажется, нет. На этих посланиях (в подтверждение их времени) лежит печать собственно церковнославянского языка древнего; онявляется с своим тонкостями, с изумительною правильностию. В нем находим мы употребление в разных падежах прилагательного первообразного или усеченного,-- свойство древности церковнославянского языка; напр.: и телчи главе поклонишася, златом и сребром в пещи огнем сълиане {Там же, стр. 66.}. Имена числительные, начиная с пяти, употреблялись как существительные в древности; это употребление сохраняется здесь; напр.: пятью слоуг своих; на семи соборов {Русск. Дост., стр. 68. Пам. Рос. Сл. XII в. 1831. стр. 157.}. Встречается предложный падеж без предлога,-- употребление, как вообще отсутствие предлогов при падежах, встречающееся только в давние времена и даже не часто уже в язык Остромирова Евангелия, употребление, считаемое нами в этом случае принадлежностью собственно Русского языка и признаком его древности и неразвитости. напр.: оставив доле люди {Руск. Дост. 1815. ч. 1, стр. 88.}. Употреблено правильно я (ѫ) в винительном падеж множественного числа мужеского рода, в известном случае; напр.: иные жрьця сипоудные Вааломовы изрезав {Там же, стр. 66.}. В этих посланиях сохранено много и других тонкостей и особенностей церковнославянского языка, о которых говорить далее мы не считаем нужным. Нельзя не сказать здесь кстати, что оба эти послание прекрасны, особенно о посте и потом о д уше, писанное во время Великого поста, как на самого послание видно.
Нам известны, во второй половине XII века, сочинение Кирилла Туровского. Взглянем на них в отношении к языку. Эти проповеди, истинно прекрасные сами по себе, и другие сочинение Св. Кирилла Туровского, писанные церковнославянским языком, чрезвычайно замечательны в этом отношении. Они писаны необыкновенно правильно; это язык Остромирова Евангелия; из них большая часть сохранилась в двух списках XIII столетия, другие же в списках XIV {Памятн. Pocc. Слов. XII века. M. 1831. Предисловие, XXV, VII, VIII, IX, XXX.}. Разница в сносках кладет некоторую, но впрочем небольшую, разницу в языке; эта правильность говорит в пользу подлинности и древности сочинений Св. Кирилла Туровского, и потом, эта малая разница, налагаемая разницею времени списков, говорит в пользу правильности самого оригинала. При такой необыкновенной, почти современной правильности языка, некоторые немногие ошибки можно считать чисто описками. Совсем тем упомянем о некоторых, кажущихся нам более важными. Напр.: и в одежи различ ные облечемся. Не положил ему будеть опитеми. Вложи в избраные старце. Или, что уже без сомнение описка, употреблено: Патриарси, в винительном падеже; но далее очень правильно употреблено в том же падеже: и вся церковныа (я) учителя. Или: и изиде кръвь {Памятн. Росс. Словесн. XII века 1821. стр. 92, 98, 106, 3, 25.} и пр. Не будем приводить примеры правильного употребления, как того не делали мы, говоря об Остромировом Евангелии; укажем только на некоторые особенности. Числительное пять и следующие употребляются как существительные, напр.; боле пяти сот братия явися Господь {Памятн. Росс. Словесн. XII в. стр. 68.}. Сохраняется двойственное число,но есть и ошибки; вот примеры и того и другого: аз и отец придеве и обитель в тебе створим {Там же, стр. 107.}; придеве вопреки грамматики Добровского {Грамм. Добромск. 1833. ч. II. гл.II.} и согласно с Остромировым Евангелием {Остр. Еванг. Грамматические правила, стр. 21.}. Первообразное прилагательное сохраняется в разных падежах: два ангела в белах ризах; въскрсе целом печатем; на колесници огньне {Памятн. Росс. Слов XII в. 1891. стр. 13. 39.} и пр. Полногласие, находимое в Остромировом Евангелии, встречается и здесь, хотя не везде; напр.: вскрьсшааго, показавшааго, пришьдшааго; зрящиих, верьныих, благиим; подобааше, служааху, глаголааше {Там же, стр. 87, 88, 73, 6, 18, 84.} и пр. Встречается также предложный без предлога, как и в Остромировом Евангелии; напр.: даве, что и до сих пор употребляет русский народ, доле {Там же, стр. 15, 111.}и пр. Как признак древности языка можно заметить забыло употребляемое в смысле: забылось; или также употребление, впрочем сомнительное, неопределенного на т в известных случаях; так называемый супинум; приде обновить тварь и спаст человека. Но ограничимся этими замечаниями и не будем более распространяться об этом чрезвычайно важном и замечательном памятнике относительно языка не наше дело исследовать его; дальнейшее исследование было бы лишнее.
Любопытный памятник имеем мы в вопросах Кюрика черноризца, памятник, представляющий смешение двух, XII векевозможных, языков. Писаны они собственно на языке церковнославянском, и принадлежат к памятникам собственно этого языка. Здесь, при сохранении многих законов этого языка, сохранено довольно строго различие именительного и винительного падежей в именах мужеского рода множественного числа, хотя встречается яркая ошибка, если не объяснить ее иначе: того ради взбраниваю инем, ат и другыи бояся того же, аже без риз покаются {Памятн. Росс Слов. XII в. 1831. стр. 183.}. Еще встречается древнее между прочим употребление: над младом ди тятем {Там же, стр. 184.}; встречаются впрочем и ошибки, какие находятся и в других подобных памятниках; напр.: разложи свечщи без опитемьи {Там же, стр. 174, 182-3.} и пр. Кроме этого здесь видим руссицизмы, находящиеся только в памятниках народных того времени, именно форма именительного на а и я (что все равно) в винительном падеже в именах женского рода; напр.: молитва твориши всякая; ясти проскурмисана проскура {Там же, стр. 178, 199.} и пр. Сверх того в этом памятнике также встречаем мы чрезвычайно частое употребление предложного падежа без предлога, что почитаем мы тоже более свойством русского языка; напр.: том дни не раздрешать (много раз); ополоспутися вечере, друзем месте и пр.; также при именах: Царигороде {Памятн. Росс. Слов. XII в. 1821. стр. 176, 189, 188.} и пр. Почти такой же характер, как и этот памятник, имеет послание Иоанна, Митрополита Русского, Иакову черноризцу. Такое же сохранение правил церковнославянского языка, такое же употребление первообразного прилагательного: с всяком хранением {Русские достопамятности, ч. 1. 1815. стр. 93.}; такие же ошибки, напр.: бес коръмли {Там же, стр. 90.}; странное ошибочное употребление: святии правила взбраняют {Там же, стр. 15.} (не ошибка ли, не так ли: правилы, придавая другой оборот смыслу?); встречаем еще странную, редкую ошибку, даже и в позднейших памятниках не часто являющуюся; это один из случаев, где особенно упорно долго сохраняется церковнославянское употребление, именно в форме творительного падежа; в этой памятник употреблено: моужами {Русск. Дост. ч. 1, 1815. стр. 98.}. Здесь встречается также, хотя не ясно, предложный падеж без предлога; напр.: или под дьяконех на прочее потщися; закон божестьвных церквах {Там же, стр. 99. 101.} и пр. Но здесь в этом памятнике нет решительного руссицизма, нет формы на а или я в именах женского рода в винительном падеже. В этих двух письменных памятниках видно, что в первом простое лице, черноризец Кюрик, относился к лицам высшим и сам написал свои вопросы и на них ответы; во втором же высшее лице, Митрополит Иоанн, отвечает черноризцу Иакову на полученные вопросы иотвечая упоминает о вопросах его; отсюда и оттенок речи между этими двумя сочинениями; отсутствие в послании Митрополита, высшего духовного лица, образованного, и по местусвоему уже более знакомого с языком церковнославянским,-- этого уже чисто русского, положительного употребление формы падежа именительного как винительного; и отсюда же, вероятно, более редкое употребление предложного без предлога. Мы можем указать еще и на коротенькое прибавление к церковному уставу Архиепископа Новгородского Ильи и Белгородского Епископа, написанное языком церковнославянским и заключающее в себя однако признак Русской речи, именно: и вземше одна потирь {Памятн. Росс. Слов. XII в. 1821. стр. 933.}.
К этой же эпохе относится известное Слово Даниила Заточника, весьма интересное в отношении к языку. Писатель был человек светский, но писал по церковнославянски; его язык не только язык определенный церковнославянский, как язык Русской Правды и т. п.; нет, он берет намеренно, собственно язык церковнославянский с его оборотами и оригинальностию и делает его орудием выражения своих мыслей. Это не то, что мы видим у лиц духовных; там язык церковнославянский был языком совершенно приличным, соответственным вполне всему существу той сферы, служителям которой они являются, и потому, предаваясь исключительно этому языку, они стараются писать на нем, сохраняя и пользуясь его оборотами что и, естественно и необходимо; но здесь у Даниила Заточника, человека светского, для которого достаточно было бы определить собственный свой язык церковнославянским, является церковнославянским с его оборотами и оригинальностию -- чистым притязанием; здесь видим мы, в какое уже отношение становится язык церковнославянский, язык книжный, ученый; знание и употребление его -- признак образованного человека. И Слово Даниила Заточника писано, или предполагалось быть написано на языке церковнославянском; сфера этого языка видна с первого взгляда; но что приобретается, то может и не вполне быть приобретено; можно учиться и не доучиться: на пути знаний живут ошибки; и язык церковнославянский, употребленный здесь с претензией, беспрестанно страждет и в границах его беспрестанно проявляется русская речь, искажая его правильность и стройное течение. Но потому самому слово это очень интересно. Начнем бити сребреные органы {Памятн. Росс. Слов. XII в. стр. 234.}, говорит Даниил Заточник, и в этих первых строках уже видна ошибка, непонимание языка церковнославянского. Можно сказать сребрены органы, взявши первообразное прилагательное и сохранить тогда некоторое сходство творительного падежа сребрены с именительным: сребрены но еслиуже взято полное прилагательное сребреныи, или сребреные, то падеж уже не может иметь своего тесного, сходного с именительным характера и должен окончиться на ми: сребреными или правильнее: сребреныими. Впрочем это может быть просто падеж винительный, или же может быть здесь отсутствие предлога, что будет согласно с духом русского языка, собственно в древности. Далее, встречается множество ошибок, в большем количестве, нежели прежде, которые мы видели в других памятниках и которые получили как будто силу обычая, какую-то законность, не считаем нужным приводить примеры. Встречается, разумеется, и правильное употребление; напр.: и разбих зле, аки древняя младенца о камень; мы уже не говорили, что не поставлено ѫ, но а, это все-таки показывает знание окончания падежа; также: под потонь капля {Памятн. Росс. Слов. XII в. стр. 229, 235.}. Сверх того попадается множество ошибок, невстречавшихся прежде, имеющих особенный характер, показывающих уже незнание церковнославянского языка и вместе притязание на него: первое лицо глагола употреблено вместо третьего; напр.; ум мой, яко нощны вран на нырищи забдех {Памятн. Росс. Слов. XII в. 1821. стр. 229.}, если тут не скрыто как-нибудь первое лицо. Или такое выражение: сеже бех написах {Там же, стр. 230.}. Еще: притекох ко обычной моей любви {Там же, стр. 230.}. В других памятниках есть ошибки в этом же склонении, но там в родительном падеже и заменено и под влиянием русского языка, а здесь напротив в дательном невпопад (как бы вследствие влияния церковнославянского языка) становится е, где и на церковнославянском должно быть и; эта ошибка является как бы неудачной претензиею. Смешан, чему так редко есть примеры, именительный с винительным, так что различие удержано, но неправильно употреблено: напр.: тако и добрые полки без доброго Князя погибают, тогда как за несколько строк правильно употреблено: полцы; но здесь еще ошибка проста, ибо мы думаем, что этого различия не существовало в языке русском; но вот: богат муж.... и в чюжей земле друзи имеет (впрочем может быть тут есть сродство с русским: д рузья); или: напаяюще не токмо человецы {Пам. Росс Слов. XII в. 1821, стр. 234, 231, 235.}; это ошибка с претензией, потому что эта форма и против Русского языка, как мы думаем, и в тоже время невпопад употреблена против церковнославянского. Или еще: слузи {Пам. Росс. Слов. XII в. 1821. стр. 234.}, тогда как надо слугы, ибо это слово женского рода, кончающееся на чистое а. Здесь встречается также ошибка чрезвычайно редкая: употреблено настоящее Русское современное окончание дательного падежа множественного числа в именах мужеского и среднего рода: жерновам {Там же, 239.} вместо жерновом. В тоже время разумеется здесь есть и собственно руссицизмы: отсутствие предлога в предложном падеже; напр.: разбих зле; да не выплачуся рыдая, яко Адам раю {Там же, стр. 229. 231.}. Последний пример можно и просто объяснить дательным падежом. Также встречается употребление формы именительного как винительного; напр.: злая жена поняти {Там же, стр. 237.} и пр. Что касается до самого слова, то везде в нем видна живая русская мысль, русский толк и соображение; самый язык, не смотря на неправильность и неровность, имеет однако же один характер, жив и отрывист. Если бы мы стали сомневаться вдревности этого сочинения, то все должны бы мы были признать в нем живую, самобытную русскую мысль и речь, в подлинности которых нельзя сомневаться. На самом сочинении лежит печать истины и неподдельности.
Нам следует упомянуть об одном памятнике, относимом к XII столетию, а именно о " Слове о полку Игореве ". Нам должны быть ясны теперь условия, под которыми мог образоваться язык какого бы то ни было сочинения в то время. Или должно оно быть писано на языке церковнославянском, т. е. когда он, собственно, как язык принимается за соразмерное выражение мысли -- памятники духовные; или же на языке, принявшем необходимое определение языка церковнославянского, без присутствия самого этого языка, как самобытного, с собственно ему сродными оборотами, оттенками и так далее -- памятники, которые могут быть названы народными" И там и здесь встречаем мы ошибки против языка налагающего на мысль и на другой язык свои формы, языка церковнославянского, -- ошибки, как мы сказали, необходимое следствие присутствия иной речи, живой речи русской, могшей тогда проявляться только ошибками против языка церковнославянского. Эти два языка, или лучше два слога, смешивались иногда, когда смешивалось и самое содержание, как в вопросах Кюрика9, и производили новую пестроту. В "Слове Даниила Заточника" по особенным причинам: именно потому, что это было лицо светское, намеренно писавшее на собственно церковнославянском языке, -- произошли и новые ошибки против языка церковнославянского. Эти ошибки вообще составляют жизнь языка, отрицательную если угодно, в то время; живая цепь ошибок охватывает слог со всех сторон и, видоизменяясь беспрестанно, то являясь, то исчезая, показывает сна живое волнение слога, жизнь его, определенную эпохою времени, жизнь, которая непосредственно таким образом предстает вам при обращенном внимании. Именно этой-то жизни языка не видим мы в "Слове о полку Игореве"; мы видим в нем какую-то холодность, безучастие слога к жизни языка. "Слово о полку Игореве" не может быть отнесено к народным памятникам языка; церковнославянские формы глаголов встречаются с первого раза и продолжаются во всю песнь. Ни по содержанию, ни также по языку не может быть оно отнесено к сочинениям, собственно на церковнославянском языке писанным. Мы видим в нем и некоторые законы, некоторые обороты собственно языка церковнославянского, правильно, почти безошибочно употребленные, и в то же время видим безошибочно употребляемое собственно русское выражение или окончание, которое противоречит иногда требованию языка церковнославянского, является ошибкой против него, но так постоянно, что это уже представляется не ошибкой, а самобытным законным употреблением. Язык был в периоде борьбы и волнения, и этой борьбы и волнения не видим мы в "Слове о полку Игореве". И тот и другой элементы в нем присутствуют, но холодно, без участия друг к другу; они, не возмущаясь, проводятся сквозь всю песню, так что можно подумать, что тот, кто писал, имел возможность выбора. И тот и другой элемент признается, и в тоже время видно, что признается. Указания наши должны подтвердить это. -- В продолжении всей песни, элемент церковнославянский постольку, поскольку он взошел, сохраняется строго; различие именительного и винительного падежа соблюдается с точностию даже тогда, когда вся разница в и и ы, (что часто не сохранялось в церковнославянских довольно правильных памятниках);-- и не только в именах существительных, но и в именах прилагательных; напр.: ветри Стрибожи внуци веют; ту Немци и Венедици, ту Греци и Морава поют; ту пир доканчаша храбрии, Русичи; а погании с всех стран прихожаху {Песнь о полку Игореве, изданная Михаилом Максимовичем, стр. 14, 24, 20, 22.}. Здесь есть исключения, но они теряются во множестве правильно употребленных окончаний. Мы можем указать на единственно яркое исключение: им луци спряже {Там же, стр. 49.}. Положим, что эта разница (между именительным и винительным множественного числа) должна была бы встретиться и в народном памятнике как необходимое определение со стороны церковнославянского языка, хотя не так правильно; но потом видим, что в Слово о полку Игореве входят формы церковнославянских времен, без чего всегда обходились памятники народные -- элемент, чисто церковнославянский. Тоже должны мы сказать о других оттенках церковнославянского языка, о падежах творительном и дательном множественного числа в именах мужеского и среднего рода -- отличие, соблюдаемое впрочем и в других (даже народных) памятниках. Но с другой стороны, этот элемент, присутствуя, не возмутил элемента русского, который является в постоянно правильном употреблении многих руссицизмов. Нет церковнославянского окончания: и вместо русского: и, в склонений в известных случаях, что должно было бы произойти у того, в области ведения которого лежал и церковнославянский язык, кто имел его в своем знании, живом представлении языка; а таков был сочинитель Слова о полку Игореве, ибо язык церковнославянский входит (что видно особенно из времен глаголов) вслог его сочинения. Между тем почти ни одной ошибки против Русского языка; как бы совершенно внешним образом и равнодушно тут же находится другой элемент языка. Приведем примеры правильного употребления и некоторых ошибок: а всядем, братие, на свои (ѫ) бързый ( ѫ ) комони ( ѫ ); галаци (ѫ) стады бе жять; лисици (ѫ) брешуть; из земли (ѫ) Половецъкои (ыѫ); ни нама красны девици (ѫ); почнуть наю птици (ѫ) бити {Песньо полку Игореве, изданная Михаилом Максимовичем. Киев, стр. 6, 8, 10, 42, 46, 48.} и пр. Но вот некоторые ошибки (против русск. употребления): чьрные тучи с моря идуть; и виде.... вся своя воя прикрыты {Там же, стр. 14, 6.}. Впрочем здесь есть различие именительного и винительного, которое вообще так соблюдается в Слове о полку Игореве; к тому же здесь разница ѫ ( я ) и и не так ощутительна. Оттенки склонения в прилагательных, т. е. окончания на а и ая, мя, относительно винительного и родительного и других падежей, не довольно постоянны, изменяются; но они сами по себе мало имеют разницы в обоих языках и потому не составляют важности. Мы видим в прилагательных те же ошибки, какие и в именах существительных, в подобных случаях; сверх того ошибки собственно свойственные прилагательным. Примеры приведены выше в других примерах; считаем это достаточным. Заметим, что двойственное число, часто встречающееся, соблюдается верно; напр.: оба есве Святъславличя {Песнь о полку Игореве, изд. М. Максимовичем; Киев, стр. 8.} и пр.; исключения очень редки; напр.: говорится об Игоре и Всеволоде: н нечестно одолесте {Песньо полку Игореве, изд. М. Максимовичем, Киев, стр. 28.} и пр. Первообразное прилагательное употребляется также; напр.: земли незнаеме, неготовами дорогами {Там же, стр. 10, 10.} и пр. Мы встречаем также отсутствие предлога пред падежами, но не так как в других памятниках; везде перед именами собственными (в предложном падеж) находится предлог с Чьрнегове, в Кыеве, в Полотьске, в Путивле и пр.: но, перед именами несобственными предлог иногда отсутствует; напр.: Копие преломити конец поля Половского; конец копия въскърмлени {В позднейших памятниках мы встречаем подтверждающее это употребление; так в грамотах XV столетия находим: Дуб что стоить конец Парфеньевского болота; еще: мои купли конец Боровтцкого моста (Собр. Гос. гр. и дог. М. 1819 г., ч. 1. стр. 332, 337). Здесь слово без предлога конец употребляется как бы предлог. Впрочем не является ли здесь может быть именительный вместо творительного вследствие первобытной неподвижности?}; обесися сине мгле, уношу Князю Ростиславу затвори Днепр темне березе {Песнь о полку Игореве, изд. М. М., стр. 6, 8, 38, 46.}. Не думаем, чтоб это была ошибка, чтобы темне березе был винительный падеж, что было бы слишком яркая и несообразная с языком песни Игоря ошибка; к тому же уношу винительный падеж; надо думать, что и Князю Ростиславу должно было быть употреблено в винительном падеже; а что значит: за творил темные берега?-- тогда как затворил в темном береге имеет смысл; подобный образ видим мы в песни о Добрыне: Добрыня купался, змей унес {Там же, стр. 28, 44.}. Замечательно в Слове о полку Игорев употребление падежа дательного, согласно с духом Русского языка, но здесь особенно ярко выступающее; напр.: всъпеша на бре зе синему морю; одевавшу его темными мглами под сению зелену древу {Древние Российские стихотворения собранные Киршею Даниловым. 1818 г. стр. 345, 357.} и пр. Считаем достаточным сказанное нами о Слове о полку Игореве.
Из сказанного нами, кажется, нам должно вывести, что язык этого "Слова" был составной, не живой язык того времени, которого условие, жизнь и движение обнаруживалось тогда необходимо ошибками. В таком случае нам надо бы усомниться в современности этого "Слова"; но так как в нем есть подробности, указывающие особенно на современность, и вообще оттенок современности, если не в языке, то в самом сочинении, то мы невольно должны дойти до другого результата. Если в языке "Слова о полку Игореве" не видим живого, современного движения языка, его внутренней жизни, известным образом проявляющейся, то мы должны сказать, что сочинитель был не самобытный участник в этой жизни языка, что судьбы языка не были для него судьбами его собственного слова; другими словами, что сочинитель не был русским, природным, по крайней мере. Самое употребление языка это доказывает; найдя у нас два элемента речи, сочинитель воспользовался и тем и другим, не в смысле того, что он употребил их как богатство, слога ради; но видя их необходимое в письменной речи присутствие, он не мог не взять и того и другого; эти элементы остались у него равнодушны друг к другу и рядом прошли сквозь все его сочинение {Только помня различие именительного с винительным во множественном числе и сохранение этого различия в Слове о полку Игореве, можем мы объяснить такое место (стр. 40 того же издания) и рози нося им хоботы пашут. Объяснители думали, что: носят рога; следовательно принимали рози за падеж винительный, тогда как винительный будет рогы, и если где можем мы основательно принимать в соображение разницу именительного и винительного падежа, так в Слове о полку Игореве, где именно эта разница соблюдается строго. Нося вероятно относится к рози, как к подлежащему; нося есть причастие единственного числа, но оно могло быть употреблено вместо множественного; в Слове же о полку Игореве находим: Се бо Готьскыя красныя девы.... Звоня Руськым златам, поют время Бусово (стр. 28 того же издания), что доказывает, что в Слове о полку Игореве это причастие так употреблялось и что в настоящем случае можно принимать его также. Таким образом грамматическое объяснение будет следующее: рози нося им хоботи пашут -- рога носящие (нося) им (это слово можно отнести или к рогам как замену: себе, или Князьям) носящие им хвосты (хоботы) пашут. Итак: рога носящие хвосты пашут. Вот грамматическое объяснение; другого кажется сделать нельзя.Но что же это значит? Мы знаем, что есть в народе подобное фигуральное изображение коровы: четыре ходаста, два бодаста, да седьмой хлебестун. Есть и другое подобное. И так здесь не есть ли это фигуральное изображение коровы или быка? быки пашут. Это кажется нам, пока, единственною вероятною догадкою.}. Жизнь ошибки принадлежит только природному обладателю языка; он только может и имеет право, и смеет ошибаться и, разумеется, в известном случае, ошибка его может иметь важный смысл, тогда как иностранец боится ошибки, и, приобретая язык, хотя бы и от навыка и не через грамматику, но непременно через рефлексию, -- говорит иногда правильнее коренного жителя. Разумеется, иностранец может ошибаться и ошибается, но его ошибки происходят от незнания. Мы представляем себе здесь иностранца, дошедшего своим путем до совершенного, полного знания языка из учения или из опыта; тогда язык его должен иметь более боязливой холодной правильности, нежели язык туземца. Мы говорим не в отношении к живости слога, но чисто в языковом отношении. Это находим мы в "Песне о полку Игореве", где именно ошибки должны были бы явиться как современное движение, жизнь языка; именно в то время происходила для пишущего русского та борьба между двух языков, которая и отражалась у него в слоге; и именно этой борьбы мы не видим в рассматриваемом произведении; видим, напротив, равнодушное присутствие, равнодушное и для самого писателя, двух этих языковых элементов, и вместе правильное их употребление; следовательно, только мертвое, холодное их значение: такое значение обличает иностранца. И так в самом языке находим свидетельство, что это писал не русский, под пером которого язык непременно принял бы другой вид. Теперь, кроме языка, самое содержание песни, внутреннее ее значение, приводит нас опять в недоразумение, которое может разрешиться или предположением, что это не подлинное сочинение, или другим, что это писал не русский. (Мы сказали, что принимаем последнее, и почему.) Во всей песне нет нисколько элемента религиозного, кроме слов на конце, что Игорь едет к божией матери Пирогощей. Это совершенно несогласно с характером русским, и особенно того времени. В "Слове Даниила Заточника" беспрестанно ссылки на св. писание; во всех позднейших памятниках сильно присутствует элемент религиозный, и отсутствие его в "Слове о полку Игореве" сильно заподозривает это сочинение. Сверх того, самые поэтические образы, там встречающиеся, так мало имеют народного русского характера, так часто отзываются фразами, почти современными, так кудреваты иногда, что никак нельзя в них признать русской народной поэзии, если и нельзя отказать сочинителю в поэтическом таланте, которому придал он только оттенок русицизма. В этой "Песне" выдается сочинитель, индивидуум, еще не могший возникнуть в русской земле, где пелись тогда народные песни. Кто же был этот сочинитель, откуда пришел он? Церковнославянский язык был ему хорошо известен, русский язык тоже; оба языка вошли в его сочинение, и мы уже определили, какой характер, какое отношение приняли они там; мы сказали, что это отношение обличает иностранца; но кто же был этот иностранец? На это отвечать, разумеется, мудрено; вероятно, гречин10, знавший церковнославянский язык еще прежде (что греки могли знать церковнославянский язык, не бывши в России, это увидим ниже) и в России научившийся русскому. Свои кудреватости и хитросплетения вложил он в сочинение, не имеющее нисколько того грандиозного вида народной русской поэзии, какой видим в древних стихотворениях, собранных Киршею Даниловым, -- сочинение, оставшееся изолированным и не перешедшее в уста и в ведение народа, которому, несмотря на церковнославянский язык, довольно известно " Сказание о Мамаевом побоище " {Находят сходство между этими двумя произведениями; но если сходство и есть, то выражения "Слова о полку Игореве" перешли сперва в другое сочинение и там уже удержались в народе.}. Отсутствие религиозного элемента не уничтожает предположения, что сочинитель был грек. Мы приняли от них христианскую веру, но религиозность была собственным элементом русской жизни, и грек мог и не иметь ее. Язык же витиеватый, который нравиться мог, но не вошел в народную жизнь, вероятно, принадлежит греку. Еще Владимир говорит у Нестора о греках: суть же хитро сказающе и чюдно слушати их {Летопись Несторова по древнейшему списку мниха11 Лаврентия. 1824. Москва, стр. 72.}.
В конце XII, или в самом начали XIII века, имеем мы прекрасное послание Симеона Епископа Суздальского к Поликарпу; оно написано на языке церковнославянском; послание написано правильно; но в нем, как и в других сочинениях, встречаются некоторые ошибки; их немного; напр.: аз желаю единоа крупици; или: от послушаниа отча и братии своей {Памятники Российской Словесноти XII века M. 1821. cтp. 251, 253.}. Двойственное число везде сохранено. Встречается полногласное употребление глагола: не вьспрещааше {Там же, стр. 252.}. Язык вообще в его оборотах церковнославянский. Что касается до самого содержания, то в нем видно глубокое религиозное чувство со всею его умилительною простотою, проникающее все это прекрасное послание.
В XIII веке имеем мы еще памятник, интересный чрезвычайно и потому, что современность списка совпадает с его современностью. Это Правила Кирилла, Митрополита, памятник церковный и писанный на языке церковнославянском. Язык правилен, все особенности его соблюдены тщательно, и едва заметно пробирается неправильность сквозь строго сохраняемые формы языка. Мы находим пример предложного без предлога: неоустроение церквах {Русские Достопамятности. Москва. 1815. стр. 107.}. И вместо е поставлено однажды, в словах: кровь, также в слове: время {Там же, стр. 114, 109.}. Встречаются в известных случаях склонения: и вместо ѫ, или, что для русских было равно, я; напр.: то ни приношения о них принимати рекши просфоури и коутьи ни свечи. В других местах в том же случае е заменяет это неуместное для русских я; напр.: от проскоурнице; от светлые неделе {Там же, стр. 115, 112. 116.}.
В XIII-же столетии встречаем мы весьма замечательные проповеди Епископа Владимирского Серапиона. Церковнославянский язык, которым они писаны, чрезвычайно правилен; тонкие особенности его соблюдаются верно; как: окончание на и в предложном падеж единственного числа в известных случаях, напр.: в солнци;-- окончание на ѫ (я -- а) и в винительном и других падежах, напр.: отца и братью нашю избиша, матери наши и пр.; вижю вы пременившася; вскрай земля нашея; чародейци и чародейца; также соблюдается отличие женского рода в причастии, напр.: мати, видящи {Творения Святых Отцев в русском переводе. М. 1843. книжка 1, стр. 99. 99. кн. 9 стр. 103, кн. 3 стр. 194. 900, кн. 2 стр. 103.}, и др. т. п. Мы не приводим примеров не столько тонкого и более обыкновенного, правильного, верно соблюдаемого употребления. Изредка попадаются и некоторые ошибки, напр.: лже; овцы; с небеси {Творения Святых Отцов вРусском переводе. Москва. 1843. книжка 1, стр. 100, кн. 3, стр. 204. 195.}. Полногласие сохраняется в одном слове: живущиим {Там же, книжка 3 стр. 194.}. Встречается предложный без предлога: не прикасайтеся делех злых и темных {Там же, книжка 3, стр. 196.}. Замечательно употребление: волхвов {Там же, книжка 3, стр. 202.} женского рода от волхв, как: свекор -- свекровь. -- Вообще эти, прекрасные по содержанию и по слогу также, проповеди написаны чрезвычайно правильно по-церковнославянски, с оттенком и особенностями древнего языка.