(1) Ода торжественная о здаче города Гданска сочиненная в вящую славу имени Всепресветлейшие Державнейшия Великие Государыни Анны Иоанновны Императрицы и Самодержицы Всероссийские чрез Василья Тредиаковского Санкт-петербурские Императорские Академиа Наук Секретаря. Спб. 1734. (с Немецким переводом).

Таково было состояние Русского слога.

Повторим теперь вкратце все сказанное нами и сделаем общее заключение. Исключительное определение национальности, под которым находится народ, обнимает и язык самый, который, с отсутствием общего, имеющего пробудиться в народе, служит только народной его жизни, составляет только речь народа, в таком случае и в языке самом не пробуждается элемент общего; все горит исключительностью, резням, национальным характером, везде слышится звук голоса и живая речь народа; -- разговор -- вот настоящая сфера его. Таков был язык русского народа, находившегося под определением исключительной национальности; над языком, как выражающий отвлеченное для народа общее, доступное лишь для возможного созерцания в религиозной форме, являлся церковнославянский язык, понятный ему, но извне, недоступный ему, как орудие в его жизни. Историю этих языков, этого двойственного слога мы представили если не вполне, то достаточно подробно, думаем, для нашей цели. В период национальности все, что только возвышалось над ее исключительностью, при выражении в слове письменном, непременно должно уже было переходить в сферу языка церковнославянского, ибо исключалось народною жизнью и не находило места в языке русском, тогда строго национальном. Наконец это определение национальности потряслось, и граница, лежавшая между двумя языками, нарушилась. Мы видели уже при Алексее Михайловиче12 возмутившимся быт народный; настало в русском народе стремление перейти в высший момент, момент, в котором общее становится его содержанием; возникла потребность индивидуума, с пробуждением которого в народе могло быть только доступно общечеловеческое, -- общее, до сих пор отвлеченно хранившееся для него в сокровищнице религии. Вместе с тем и язык должен был оторваться от своей национальности, стать выражением общего; в нем должен был развиться новый синтаксис и возникнуть новый слог, который отвлеченно до сих пор являлся ему в языке церковнославянском вместе с отвлеченной сферой общего в религии, которого выражением был этот язык. Переходы случаются постепенно; предыдущее состояние должно прежде потрястись в себе, явить ложь в нем заключающуюся, чтобы уступить место другому, новому; иначе, если оно крепко, полно жизни -- никакие великие характеры не сладят с ним и разобьются об него, как детская игрушка. Вместе с новым стремлением в народе пробудилось новое движение и в языке, пробудилась потребность нового слога, соответствующего новому, требуемому содержанию, и язык прежний исказился; в нем появилась странная, небывалая смесь слов церковнославянских и русских, ставшая слогом того времени. При Алексее Михайловиче, когда еще внутри и без признания сокрушался быт народный, писались комедия, произведения, по форме своей принадлежащие литературе, и силлабические стихи еще с отблеском религиозного содержания. Они писались слогом, в котором странно и дико становились церковнославянские слова и формы с самыми простонародными. Это не было сочинение на церковнославянском языке; это не была русская речь; нет, это была смесь, порожденная новой потребностью; язык вместе с народом должен был оторваться от определения национальности, в нем пробудилась потребность общего, в нем должен был вполне развиться синтаксис, он должен был дойти до письменности во внутреннем значении этого слова. И состояние самое языка в России, потрясенное в прежнем своем виде, свидетельствовало уже о том, что новый момент должен явиться. Язык, способный выражать общее содержание, перешедший от определения исключительно национального, вместе с народом, вместе с содержанием своим, к общему, в то же время вполне развивает все свойственные, собственно ему именно, силы; и как народ, перешедший уже в сферу общего, возвеличивает свою национальность и становится выше как народ, так и язык его, вместе с ним отрываясь от национальности, переходя в общее, становится выше сам как язык, развивая всю глубину и обширность собственных своих сил и представляя меру постижения общего. Не будучи простым внешним орудием мысли народа, но имея свою неотъемлемую самостоятельность и жизнь, язык именно в своей сфере, как язык, а не как просто знак, развивается и наполняется общим содержанием, вполне сохраняя вместе с народом свою личность, самобытность, не переставая быть национальным, но вполне только развертываясь в новой высшей, обширнейшей сфере. Итак, не потеряна национальность языка, не потеряна, но еще возвышена, как говорили мы прежде о народе самом. Национальные выражения, национальные особенности, даже исключительная физиономия не пропадут так же, как не пропадут и особенности национальные народа, как скоро общее действительно проникнет народ и уничтожится односторонность отношения; только односторонность, исключительность составляет препятствие; она уничтожится, -- и вид, и жизнь, физиономия национальная в период исключительности, ничему не мешает, напротив, возвращает свои права: все состояло в отношении, во взгляде. Только через индивидуума может стать доступным общее народу; только через индивидуума может и в языке возникнуть общее; если индивидуум (в своем значении, а не в смысле какого-нибудь известного лица) должен был возникнуть в народе, чтобы повести его далее, то должна была вместе раздасться речь индивидуума, новая, неслыханная речь, как индивидуум отторгнутая от сферы жизни и речи национальной. Когда, двинувшись к новой сфере, весь всколебался язык, у нас были попытки, только показывавшие потребность нового определения, стремления к нему; у нас появились писатели, появились имена, отделившиеся в общем кружении от народа, -- ибо и сам народ переставал быть тем, чем был, -- являвшие тем, что миновало время национальности. Но это еще ничего не значило; не внешнее влияние имей и лиц могло это сделать; оно только намекало на индивидуума, оно только указывало, занимало его место; но значение индивидуума должно было быть внутренним. Только в гении этой сферы языка мог явиться желанный индивидуум. Состояние слога, нами описанное и объясненное, слога, этого существенного знамения человека, требовало гения. Час пришел. Он не замедлит явиться.

В то время, когда переворот, потрясший всю Россию, потрясал вместе и язык, когда Стефан Яворский и Феофан Прокопович, свидетели и вместе действующие лица великого переворота, говорили Слова, писали свои сочинения, когда Кантемир начинал только писать, свои силлабические стихи; в это время, далеко от сцены этих переворотов, на краю земли русской, близь Холмогор, молодой рыбак томился беспокойством и жаждою познанья; этот юноша был Ломоносов. Он был не причастен этому движению,-- почти без всяких средств, почти не видящий следов просвещения, не имея никаких данных, залогов, оснований, кроме своего душевного стремления, снедающей жажды, которой не было почти никакой возможности удовлетворить; он даже не мог звать просвещения -- все оно было в нем, в его стремлении; самые предметы знания были ему неизвестны; вдали от наук, от движения мысли и знания, он один, этот юноша томился неопределенною, глубокою жаждою просвещения. Все, что мог он отыскать здесь, были церковные книги, которые читал он, и которые первые положили основание его образованию. Церковнославянский язык был первое, с чем он познакомился. Не находя никакого средства удовлетворить дальнейшей своей потребности 16-ти летний юноша решился бросить свою родину и идти в Москву. Подробности его побега так известны, что не нужно, думаю, повторять их. Он был так счастлив, что добрался до столицы; судьба помогла ему; в Москве был он определен в Заиконоспасское училище, где наконец миг учиться и учился ревностно, как можно было ожидать. Феофан Прокопович узнал его, и тот, вся жизнь которого была посвящена наукам и знанию, умел оценить понятное и сродное ему стремление в молодом человеке; Феофан постоянно был его покровителем и защитником. Ломоносов был переведен в 1735 году в Петербургскую Академию и потом чрез два года отправлен за границу; там продолжал он приобретать разнообразные познания и в 1741 году он возвратился в Россию, где наконец развил свою многообразную деятельность; литературная составляет предмет нашего внимания. Дело Ломоносова -- видимость факта. Ломоносов создал язык, преобразовал по крайней мере; это найдено всеми: это также видимо, как Петр преобразовал Россию, и это повторяется всеми, не смотря на то, что эти выражения, по нашему мнению, не соответствуют настоящим образом делу, обозначают только его и на него указывают. Но в чем состоит значение этого преобразования, в чем состоит значение великого подвига, так всеми признанного, -- вот вопросы, которые надо решить.

Из предыдущего нашего определения развития языка вообще и состояния языка нами показанного, видно, чего требовал, чего ожидал язык; отсюда уже понятно определение имеющего возникнуть явления. Уже разрушилась национальная сфера языка; он должен был перейти, как язык, в сферу общего; он требовал индивидуума, с которым только был возможен этот переход; индивидуум явился; этот индивидуум был Ломоносов. Вот глубокое, существенное значение Ломоносова. Ломоносов понял современное состояние языка, он понял требования языка русского, современное отношение языка церковнославянского к языку русскому и значение первого для последнего; он понял все это, и новый язык явился. Ломоносов разрешил, наконец, эту странную смесь, признал за языком нашим право перенестись самому в высшую сферу, очистил его от странных славянизмов, и возвел его в эту высшую область, постановив его языком, в котором может выражаться общее; в тоже время он понял всегдашнее значение церковнославянского языка для русского. Кончилась смесь, отделились славянизмы, сталкивающиеся с простонародными выражениями; навсегда удалены церковнославянские формы, чуждые языку или, если, и нечуждые, в нем уже не находившиеся. Свободный от этой старинной примеси, от древних притязаний церковнославянского языка, вследствие коих вторгался он насильственно в язык русский, русский язык свободно вознесся в новую сферу, в сферу общего. Великое дело совершилось; язык преобразился. Вдруг в 1759 году явилась первая ода Ломоносова, и вдруг послевсего того, что было писано, чем являлся язык, изумленное ухо было поражено звуками нового, неслыханного слова. Мы не разбираем здесь этой оды в поэтическом отношения, а только в отношении к языку; просим теперь припомнить все примеры, нами приведенные существовавшего доселе слога. Мы просим также сколько возможно оторваться от настоящего, от живой его современности и перенестись в тот момент, иметь за собою только прошедшее до того момента. Мы знаем, что это иногда бывает трудно, но это необходимо, чтобы понять истину, находящую себе осуществление в моментах. Мы знаем, как особенно невозможно это будет для тех, которые прицеплены к настоящему времени, пользуются следственно современным удобством мысли, никогда не возвысятся над современностью, от которой надобно оторваться, от этой текущей современности, которая проходит, давая исторически жизнь являющемуся моменту, -- оторваться от случайности, одним словом. Свое время, которого они плод, необходимое ограниченное последствие, считают они мерилом для всего, для всех времен и не понимают движения истины и великих, ею проходимых моментов, моментов предыдущих, которых часто спесивым результатом они являются; но это не их вина и они безвредны, как случайные явления; они составляют хвастливость именно случайной стороны момента при его современности, настоящности; но мы о них собственно не говорим. Пустоцветов нет в движении истории, но их довольно бывает в современной случайности еще настоящего момента, и эти пустоцветы носят характер времени, в котором они являются, и пустоцвет XIX разнится от пустоцвета XVII столетия.-- Сверх того, всего труднее кинуть свежий взгляд именно на Ломоносова, все мы оды его давно слышали, прежде нежели давали себе отчет о них, сравнивали их просто с современностью нашею и вообще смотрели на них, как на современные; к тому же он конечно наши; наш язык и литература прямо к ним примыкают, и мы смотрим на них сквозь последующее, тогда как надо смотреть сквозь предыдущее, в связи моментов, чтобы понять их настоящим образом; мы чувствуем это сродство, которое лежит в нашем представлении о Ломоносове; оно доказывает, что Ломоносов связан с нами, связан как начало; утверждает за ним этот его великий подвиг и в тоже время мешает быть нам, -- в чувстве простого современного созерцания, не возвышенного общею мыслию, -- вполне свободными и беспристрастными, и нам несравненно легче кинуть свободный и свежий взгляд на Кантемира, нежели на Ломоносова. Пусть же теперь, освободясь от современного ограничения времени, (что признаем труднее при Ломоносове, нежели при ком-нибудь) припомня все примеры, нами приведенные существовавшего доселе слога, особенно стихотворение Буслаева и оду Тредьяковского, взглянут на оду Ломоносова и поймут великое значение, с нею соединенное. Выписываем здесь несколько строф из нее, чтобы указать на появление Ломоносова в языке; о стихосложении мы не говорим:

Вот первая строфа первой оды Ломоносова:

Восторг внезапный ум пленил,

Ведет на верх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл,

В долине тишине глубокой.