Он говорит про Миллера в своей записке, переписанной и поправленной его рукой: "16. Не токмо в ежемесячных, но и в других своих сочинениях всевает, по обычаю своему, занозливые речи, напр. описывая Чувашу, не мог пройти чтобы их чистоты в домах не предпочесть российским жителям. Он больше всего высматривает пятна на одежд российского тела, проходя мимо многие истинные ее украшения" {Там же, стр. 78.}. Он нападал на немца Шлецера; в собственноручной черновой записке о издававшейся в печать Шлецеровой Грамматике Российской, разбирая его нелепое в самом делесловопроизводство, он говорит между прочим: "3. Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколобродит в Российских древностях такая допущенная в них скотина" {Там же М. 1840. стр. 46.}. Но это было неодносторонне; он уважал великого Эйлера и был также им уважаем и переписывался с ним. Немцы не могли обвинять его в односторонности, в невежестве, его, который так высоко стоял в сфере знания, которого так высоко ценил, которому удивлялся великий немецкий ученый Эйлер. Стремление Ломоносова было благородно и душа его была также благородна; это видно из его заметок черновых, из писем, из всего того, что он писал, одним словом. На клочки бумаги, гденаписаны разные заметки, находится между прочим:
"8. Multa tacui, multa pertuli, multa conccssi".
"9. За то терплю, что стараюсь защитить труд П. В., чтобы выучились россияне, чтоб показали свое достоинство pro aris etc.".
"10. Я не тужу о смерти, пожил, потерпел, и знаю, что обо мнедети отечества пожалеют".
"11. Ежели не пресечете -- великая буря восстанет" {Портфель служебной деятельности Ломоносова. М. 1840, стр. 40.}.
Одно, в чем можем мы упрекнуть и в тоже время оправдать его, это понятии о меценатстве, понятие того времени и сверх того имевшее силу и прелесть классического понятия, хотя у него это была скорее одна форма. (Мы разумеем под меценатством это оскорбительное, снисходительное покровительство, а не служение науке и искусству); но если живо что-нибудь его волновало, он писал к своим меценатам прямые и жесткие письма. Мы уже выписали несколько из письма к Теплову, из чего также можно видеть его прямой и открытый тон. Выпишем из этого письма еще несколько мест, в которых особенно и резко в тоже время, этот тон выражается.
"Кроме многих недавнейший пример сами довольно помните, и в совести своей представить можете, что вы осердясь на меня, по бессовестным и лживым жалобам двух студентов, кои отнюдь требовали быть адьюнктами по недостоинству, а сами от Университета вовсе отстали, и из коих, как я после уведомился, один вам сват, зделали неправое дело. {Портфель служебной деятельности Ломоносова. М. 1840. стр. 34.} Поверьте, Ваше Высокородие, я пишу не из запальчивости; но принуждает меня из многих лет изведанное слезными опытами академическое несчастие. Я спрашивал и испытал свою совесть; она мне ни в чем не зазрит сказать вам ним всю истинную правду. Я бы охотно молчал и жил в покое, да боюсь наказания от правосудия и всемогущего Промысла, который не лишил меня дарования и прилежания в учении и ныне дозволил случай, дал терпение и благородную упрямку и смелость к преодолению всех препятствий к распространению наук в отечестве, что мневсего в жизни моей дороже".
"Некогда отговариваясь учинить прибавку жалованья профессору Штрубу писали вы к нему: L'académie, sans académiciens, la cbancelerie sans membres, l'université sans étudiens, les règles sans autorité, et au reste une confusion jusque à présent sans remède. Кто в том виноват, кроме вас, и вашего непостоянства?" {Там же, М. 1840. стр. 35--36.} "Но все не смотря еще есть вам время обратиться на правую сторону. Я пишу ныне к вам в последний раз, и только в той надежде, что иногда примечал в вас и добрые о пользе российских наук мнения. Еще уповаю, что вы не будете больше одобрять недоброхотов российским ученым. Бог совести моей свидетель, что я сам ничего иного не ищу, как только чтоб закоренелое несчастие Академии пресеклось. Буде ж еще так все останется и мои праведные представления уничтожены от вас будут; то я забуду вовсе, что вы мненекоторые одолжения делали. За них готов я вам благодарить приватно по моей возможности. За общую пользу, а ocoбливо за утверждение наук в отечестве и против отца своего роднова восстать за грех не ставлю". {Портфель служебной деятельности Ломоносова. М. 1840. стр. 58.}
Вот одно письмо его к Шувалову: "Никто в жизни меня больше не изобидел, как ваше высокопревосходительство. Призвали вы меня сего дня к себе -- я думал может быть какое-нибудь обрадование будет по моим справедливым прошениям. Вы меня отозвали и тем поманили. Вдруг слышу: Помирись с Сумароковым! -- то есть сделай смех и позор; свяжись с таким человеком, от коего все бегают; и вы сами не рады. Свяжись с тем человеком, который ничего другого не говорит, как только всех бранит, себя хвалит, и бедное свое рифмачество выше всего человеческого знания ставит; Тауберта и Миллера для того только бранит, что не печатают его сочинений, а не ради общей пользы. Я забываю все его озлобления, и мешать не хочу никоим образом, и Бог мне не дал злобного сердца. Только дружиться и обходиться с ним ни каким образом не могу, испытав чрез многие случаи, и знаю каково в крапиву...... Не хотя вас оскорбить отказом при многих кавалерах, показал я вам послушание; только вас уверяю, что в последний раз и ежели не смотря на мое усердие будете гневится, я полагаюсь на помощь Всевышнего, которой мне был в жизнь защитник, и никогда не оставил, когда я пролил перед ним слезы в моей справедливости. Ваше высокопревосходительство имея ныне случай служить отечеству вспомоществованием в науках, можете лучшие дела производить, нежели меня мирить с Сумароковым. Зла ему не желаю, мстить за обиды и не думаю, и только у Господа прошу, чтобы мне с ним не знаться. Буде он человек знающий искусный, пускай делает пользу отечеству, я по моему малому таланту так же готов стараться. А с таким человеком обхождения иметь не могу и не хочу, которой все прочие знания позорил, которых и духу не смыслит. И сие есть истинное мое мнение, кое без всякие страсти ныне вам представляю. Не токмо у стола знатных господ, или у каких земных владетелей, дураком быть не хочу; но ниже у самого Господа Бога, которой мнедал смысл, пока разве выкинет. Г. Сумароков привязавшись ко мне на час столько всякого вздору наговорил, что на весь мой век станет и рад что его Бог от меня унес. По разным наукам у меня столько дела, что я отказался от всех компаний, жена и дочь моя привыкли сидеть дома, и не желают с комедиантами обхождения. Я пустой болтни и самохвальства не люблю слышать. И по сие время ужились мы в единодушии. Теперь по вашему миротворству должны мы вступить в новую дурную скимосферу. Ежели вам любезно распространение наук в России; ежели мое к вам усердие не исчезло в памяти; постарайтесь о скором исполнении моих справедливых для пользы отечества прошениях, а о примирении меня с Сумароковым как о мелочном делепозабудьте. Ожидая от вас справедливого ответа, с древним высокопочитанием пребываю". {Из рукописи.}
Никогда не хвастался он тем, что он бросил все для науки, что он, сын рыбака, ставший ученым; однажды говорит он об этом со всем благородством в двух (одно за другим как кажется следующих) письмах своих к Шувалову, вызванный, как видно из его слов, сим последним; говорит также о науке прекрасно и благородно. Мы выпишем оттуда: