Язычество
Первое, что составляет особенность народа, что дает ему оценку нравственную, - это его религиозные верования. - Хотя они сами по себе предмет такой важности, который заслуживает целого отдельного сочинения, но мы должны коснуться оного, хотя не с такою подробностью, как в отдельном, ему посвященном сочинении. - С него должны мы начать статью свою.
На основании всех исторических известий и теперь сохранившихся памятников древности мы видим, что языческие верования не были одинаковы у славян. У славян западных видим мы определенных богов, богослужение, жрецов, и идолы, и храмы; следовательно - язычество, являющееся определенным, ясным и даже грубым идолопоклонством, быть может, под влиянием чуждых народов, с которыми они были в соприкосновении. Таковы прибалтийские славяне и проч. Но у русских славян мы ничего подобного не видим; не видим положительно ни жрецов, ни храмов, не видим ни идолов, ни даже богов. - Правда, Нестор упоминает о богах и кумирах; но слова его объясняются как нельзя яснее. Он упоминает о Перуне, стоявшем на холме в Киеве - при Игоре, следовательно, в то время, когда еще Русь не слилась с славянами, когда древляне говорили: "ее князя убихом Русскаго", - очевидно, себя русскими не называя; когда и сам Нестор говорит: "Поляне, яже ныне зовомая Русь". - Как же упоминается о Перуне? О Перуне упоминает Нестор, говоря, что князь и поганая языческая Русь клялись перед Перуном, что христианская Русь присягала в церкви Св. Ильи, ибо, прибавляет он, "многие варяги были христиане". Здесь, очевидно, под именем Руси разумеет Нестор не народ киевский, но дружину князя, и выражение "Русь" то сближается с народом, то отдаляется. Нестор повторяет несколько раз, что народ - славяне и что теперь только они (славяне) зовутся Русью. Итак, поклонялись Перуну князь и дружина его; идолопоклонство это - была вера князя и дружины, перенесенная ими из стран поморских, вероятно, от тамошних славян. В доказательство, что это не была вера народа, можем привести и то, что, кроме Киева, мы не знаем о кумирах; в Новгороде, оставленном князьями, их кумиров очевидно не было, пока Владимир, движимый языческою ревностию (из чего, как глубоко Заметил Ломоносов, уже можно было видеть, как из рвения к идолопоклонству Владимир придет к христианству), не послал поставить кумира в город, где он сидел князем. - Позднее это обозначится явственнее. Владимир, воротясь из-за моря, обновляет идол Перуна и ставит другие идолы, которых Нестор именует Хоре и проч.: все это заморские гости. Тут же посылает он и Добрыню ставить кумиры в Новгороде [Говорится: "и жряху люди Новогородстии"; очевидно, что прежде не было ни кумира, ни поклонения ему, да и самое скорое принятие кумира показывает, что их не было прежде, что некого было ими вытеснять. В Киеве видим то же. ]. Здесь только видим, что идолопоклонство князя и дружины начинает простираться и в народ, но оно не долго продолжалось; скоро свет христианский озарил Русскую землю, русской народ, скоро Владимир <принял крещение>. Народ легко отдал принятые им кумиры и так же легко принял христианство, - но после оно глубоко проникло его душу и стало необходимым условием всего его существования. Христианин и русской стали одним словом. Русь, как земля христианская, именуется Святою, и вся последующая история показала, что ни соблазны, ни насилия не могут лишить нас духовного олага веры. - Отдавая на терзание свое тело, русской не отдавал души, и, терпеливый ко всему, он не переносил оскорбления вере; история казаков, история Польского нашествия показывают нам это, являют нам этот спасающийся на земле народ, падающий как грешник-человек, но не слабеющий в вере, не отрывающийся, всегда кающийся и восстающий покаянием. Поляки изумлялись, смотря на это во время междуцарствия; их католическая вера была власть политическая, завоевательная, была дело государственное и поэтому дело совсем другое. Приходя в частые соприкосновения с русским народом по вопросам государственным, поляки с изумлением говорят: странный народ, он толкует не о политических условиях, а о вере. Но мы, русские, этому не удивимся, а с благоговением слышим это.
Когда вспоминаешь, как крестился русской народ, невольно умиляешься душою. Русской народ крестился легко и без борьбы, как младенец, и христианство озарило всю его младенческую душу. - В его душе не было воспоминаний языческих, не было огрубелой, определенной лжи.
Мы отдалились несколько от предмета нашей статьи, но трудно было не отдалиться.
Чему же верил русской народ до христианства?
Он не имел идолов, но он не имел и богов; все эти семь богов встречаются только у Нестора, и из рассказа его видно, кем и как они вводились; из рассказа же его видно, что это не были боги народа. Вспомним, что он говорит о язычестве племен славянских до Рюрика, но тут не говорит он ни об идолах, ни о богах даже: он говорит об обычаях, об игрищах, на которые сходились, об умычке невест, и только. Это обычаи, и теперь еще соблюдающиеся, потерявшие мгновенно свой языческий смысл и обратившиеся частию в суеверия народные и большею частию сохранившие только одну сторону игр и вообще общественной жизни. - В подтверждение Нестору может служить Устав Св. Владимира, где говорится об обрядах, но не поименованы не только идолы, но ни один бог; а это бы, конечно, было, если б в народе были боги. Позднее укоры духовенства устремлялись на игрища, между прочим на качели; правда, встречаются в позднейших духовных сочинениях имена богов языческих, но вспомним, что тут же именуются иногда и Марс, и Афродита, а им, конечно, не верил народ. В наших песнях и обрядах нет имени ни одного бога, ни малейшего о том свидетельства.
Итак, опять: чему же верил русской народ до христианства?
Его вера была неопределенна и неясна, как и должна быть у того, кто еще не озарен истиной, но кому недоступна, для кого невозможна ложь утвержденная, определенная, давшая себе образ и самостоятельность. - Русской народ, конечно, признавал невидимого высшего Бога, не определяя его и не зная; с другой стороны, лицом к лицу с жизнию земною, с ее таинствами природы и человеческой судьбы, он слышал эти таинства, и вера его была постоянное признание этих таинств, постоянное освящение жизни в ее разных великих проявлениях, постоянное возведение случайностей преходящей минуты к чему-то высшему. Отсюда эти игрища, на которых торжествовался брак, отсюда тризны, отсюда и гаданья. Ни жрецов, ни богослужения не было, но были таинственные обряды, и дева в глазах русского славянина была чистое и высшее существо, что показывает самое ее имя [Священное значение девы - diva.]; можно достоверно предполжить, что девы по этому самому были гадательницы и совершали гаданья (предсказанья); для этого стоит припомнить дев <нрзб.> песню "гадай, гадай, девица", - наконец, наши подблюдные песни. Славянской русской народ лелеял деву. Это ясно надеемся увидеть из рассматривания наших песен и обрядов, что до сих пор так живо при народных свадьбах. - Веря в таинства природы, во всем видя высший смысл, славянин верил в духов; но еще сильнее и общее, еще чаще верил он в освящение всякого события. Так, масленицу, семик и другие празднества он возводил в существа фантастические, выражая тем общий смысл их; это не был определенный антропоморфизм, это было, скорее, поэтическое олицетворение смысла вещи: существа эти не жили где-то постоянно, не были; это были, скорее, видения, подымавшиеся и исчезавшие, но присутствие их и возможность явления слышались постоянно, ибо постоянно признавался общий смысл вещи; таковы коляда и семик, вовсе не божества; таковы после христианства: пятница, воскресенье, встреча весны, Ярило, поклонение роду, роженице и проч.
Итак, язычество русского славянина было самое чистое язычество, было, как сказали мы, при веровании в Верховное Существо, постоянное освящение жизни на земле, постоянное ощущение общего высшего смысла вещей и событий. Следовательно, верование темное, неясное, готовое к просвещению и ждавшее луча истины.