Когда я освещусь опять твоей зарей
И твой по-прежнему всегдашний буду житель?
Когда наследственны стада я буду зреть,
Вас, дубы камские, от времени почтенны,
По Волге между сел на парусах лететь
И гробы обнимать родителей священны?
Лицо Державина оживилось, глаза вспыхнули. "Вы хотите мне что-нибудь прочесть", -- воскликнул он, и в глазах его засветился тот святой огонь, который внушил ему многие бессмертные строфы. "Всею душой хочу, -- отвечал я, -- только боюсь, чтобы счастие читать Державину его стихи не захватило у меня дыханья". Державин взглянул на меня и, видя, что это не комплимент, а чистая правда, схватил меня за руку и ласково промолвил: "Так успокойтесь". Наступило молчание. Державин встал и начал выдвигать ящики, которых находилось множество по бокам его большого дивана и как-то над спинкой дивана. На ящиках бронзовыми буквами были написаны названия месяцев, а на некоторых -- года. Гаврила Романыч долго чего-то искал в них и, наконец, вытащил две огромные тетради, или книги, переплетенные в зеленый сафьянный корешок. "В одной книге мои мелочи, -- сказал он, -- а об другой поговорим после. Вы что хотите мне читать? верно, оды: Бога, Фелицу или Видение Мурзы?"-- "Нет, -- отвечал я, -- их читали вам многие, особенно актер Яковлев. Я желаю прочесть вам оду на смерть князя Мещерского и Водопад". -- "А я хотел вам предложить прочесть мою трагедию". -- "Сердечно рад, но позвольте мне начать этими двумя стихотворениями". -- "Извольте". -- "Я знаю наизусть почти все ваши стихи; но на всякий случай я желал бы иметь в руках ваши сочинения; верно, они есть у вас". -- "Как не быть, -- улыбнувшись, сказал Державин, -- как сапожнику не иметь шильев" (сравнение довольно странное), -- и он достал, также из ящика, свои стихотворения, богато переплетенные в красный сафьян с золотом. Я знал, что читать, сидя очень близко от человека, которому читаешь, неудобно и невыгодно, и потому пересел на кресло, стоявшее довольно далеко от Державина; он хотел удержать меня, говоря, что не так будет слышно, но я уверил его, что он услышит все. Наружное мое волнение затихло и сосредоточилось в душе. Я прочел оду к Перфильеву на смерть князя Мещерского. С первыми стихами:
Глагол времен, металла звон,
Твой страшный глас меня смущает,
Зовет меня, зовет твой стон,