- Тридцать три, - сказала я.
- А, так вы ровесница.
Гоголь в самом деле как-то был спокойнее. 1 февраля - это была пятница 1852 года - принесли нам поутру корректуру "Ревизора", но, так как братья уехали в деревню, я не знала, что с ней делать, и послала ее с запиской к Гоголю. В 12 часов утра он пришел сам:
- Что это значит, - я получил вашу записку, но не получил корректуру! Меня дома не было: я был у обедни; возвратившись, нашел записку, но без корректуры.
Нас это очень удивило, и я боялась, чтобы не пропала корректура. Гоголь сказал, что сам пойдет в типографию и спросит. Сказал, что был в церкви, потому что в этот день совершалась поминальная служба (вместо субботы, так как в субботу приходился праздник Сретения), хвалил очень свой приход, священника и всю службу. Я сказала, что сама была у ранней обедни, видела в первый раз Хомякова после его горя, что не решилась к нему подойти.
- Отчего же, напрасно, - сказал Гоголь, - это не могло ему быть неприятно. Напрасно, - прибавил он, - Хомяков выезжает, был в Опекунском совете и т. д.
- Да, - сказала я, - конечно, напрасно, многие скажут, что он не любил жены своей.
- Нет, не потому, - возразил Гоголь, - а потому, что эти дни он должен был бы употребить на другое; это говорю не я, а люди опытные. Он должен был бы читать теперь псалтирь, это было бы утешением для него и для души жены его. Чтение псалтири имеет значение, когда читают его близкие, это не то, что раздавать читать его другим.
Говорили о М.А., о которой он очень жалел, что такая старая женщина не возбуждает ни в ком к себе расположения, а всех раздражает. Много говорили о впечатлении, производимом смертью на окружающих; возможно ли было бы с малых лет воспитать так ребенка, чтоб он всегда понимал настоящее значение жизни, чтоб смерть не была для него нечаянностью и т. д. Гоголь сказал, что думает, что возможно. Тут я сказала, как ужасно меня поразило это впечатление и как все тогда перевернулось у меня перед глазами. - Гоголь вдруг переменил разговор.
В это время приезжал Овер, я пошла его провожать к Оленьке, он оттуда прошел прямо и сказал мне: "Несчастный!"