Проповедники новых святых пользовались у горожан среднего достатка успехом не меньшим, чем театральные монологисты, а горожане среднего достатка еще недавно были самыми надежными посетителями театров. Зрителя надо было удержать, и театр решительно поворачивает в сторону демократизации своего репертуара. Рядом с трагедией и героической комедией выдвигается комедия бытовая, посвященная жизненным обстояниям среднего горожанина.
Возводя это мощное орудие наступления, нельзя было удержаться от прямой атаки на "святых", а значит, на их мораль. При этом одного высмеивания было мало, "глупой" морали надо было противопоставить "умную"... Откуда же было ее взять, когда театр до сих nop пребывал на точке абсолютной свободы личности и несостоятельности всех попыток моральной оценки?
Мы видели, что Шекспир уже пытался перебросить мостик от аморализма к некоторой новой морали. To, чего он не мог довести до конца, попытался осуществить его гениальный друг Бен Джонсон, непревзойденный мастер елизаветинской бытовой комедии.
Бен Джонсон не был метеком. Он родился в Лондоне, в бедной семье, предки которой знавали лучшие времена. Молодость свою он провел в двойственном существовании строительного рабочего и студента Оксфордского университета. Зарплату, добытую укладыванием кирпичей, он тратил на оплату права слушания лекций. Потом он был солдатом в армии, посланной на помощь нидерландским протестантам. Потом стал драматическим писателем, ученым филологом, лингвистом, лирическим поэтам и поэтом-лауреатом. Как Шекспир, как Марло, как Чапмэн и Хейвуд, он был человеком эпохи экстенсивного накопления. Но лихорадочная жадность захвата и овладения у него была направлена на знания. Их он собирал и усваивал всю свою долгую жизнь и расходовал их с экстенсивной расточительностью.
Этот каменщик стал ученейшим эллинистом Соединенного Королевства, он знал не только все дошедшее до нас в целости, он выуживал из писаний авторов вселенской эпохи все осколки творений греческих классиков, он писал свои римские драмы со ссылками на источники чуть не для каждого стиха и на двести лет опередил немецких филологов в установлении законов метрики Пиндара. Он составил первую систематическую грамматику английского языка и первый приступил к сравнительному исследованию кельтских наречий своего острова. Лондонский пожар истребил его библиотеку, уничтожил большую часть его рукописей. С упорством каменщика он приступил к новой работе над приведением своих знаний в полезный порядок. Он не считал их своей собственностью и в требовании "святых" ограничиваться непосредственно полезным в области мысли, то есть чтением библии, видел покушение не только на себя, но и на все достояние человечества.
Ясно, что Бен Джонсон и явился наиболее страстным противником пуританства. Его "тупой и смешной" морали он решил противопоставить "возвышенную и просвещенную мораль".
Для обоснования ее необходим был образный анализ (мы имеем дело с поэтом) окружающей обстановки. Бен Джонсон этот анализ провел полностью... Он не пощадил ничего. Придворные у него оказались и пошлее и презренней самых заскорузлых мещан. Напыщенная тупость, пуританского проповедника находит свое прямое дополнение в напыщенной пустоте придворного: оба они сливаются в понятии абсолютного самодовольства, оба пьют из одного источника, из колюча Нарцисса, каждый из них может служить эхом для другого.
Алчность и стяжание правят миром. Золото является их видимым объектом. Бен Джонсон подмечает факт, который толкует символически: богатство достигается быстрей всего спекуляцией нереальными ценностями. Эти мнимые ценности приобретают товарную значимость благодаря использованию алчности и жадности своих потребителей.
Вольпона -- самый богатый человек в Венеции, но у него нет ни стекольного завода, ни кораблей, ни складов с товарами, он не нуждается в услугах ростовщичества. Он стар и бездетен; достаточно объявить ему себя больным и обещать завещание в пользу того из друзей, кто лучше всех докажет ему свою преданность, как все комнаты его дворца наполняются драгоценностями: каждый из его знакомых готов отнести последнее в расчете не только вернуть по завещанию свое, но и прибавить к нему все принесенное соперниками. Но болезнь. Вольпоны -- притворная: он здоров, как немногие, и его одарители покупают своими состояниями иллюзию.
Вольпона торжествует над всеми попытками порядочных людей разоблачить его обман. Весь город у его ног, и этот победитель падает от наглости собственного нахлебника, становясь жертвой иллюзорного убеждения в его преданности.