А Клавдий не трусливый человек. Когда были взломаны ворота его обиталища, он не растерялся. Толпа верноподданных могла сколько угодно провозглашать Лаэрта королем. Клавдий спокойно встретил этого претендента и ни на минуту не вменил ему в вину такое пронунциаменто: он знал, с кем имеет дело. К концу сцены тема Лаэрта идет в унисон с темой хитрости короля.
Прямолинейноя тема мести Лаэрта осложнилась этой хитростью, и для Лаэрта это уже потеря позиции. Схема не терпит осложнений, на то она и схема, а Лаэрт -- чистая схематика феодальной, авторитарной морали. Мораль эта оказалась на службе у человека, который расправляется с ней уже не по-феодальному. Лаэрт исправляет "суд божий" поединка подтачиванием "куртуазного оружия", о чем бы и в голову не пришло ни первому Гамлету, ни первому Фортинбрасу. Он идет дальше и прибегает к яду, купленному у шарлатана на ярмарке. Так "честная месть" чести его Лаэрта в условиях времени перестала быть честной. Больше: она перестала быть и местью, так как направлена не то адресу -- Гамлет только физический виновник смерти Полония.
Когда поединок пришел к должному концу и Лаэрту приходится определить его результат, он уже не сомневается: "Как куличок в своей же петле, Озрик, и жульством собственным я правильно убит" (ст. 320--321). Он успевает только признать полное банкротство своей мести и просить прощения у того, кто был ее объектом.
Лаэрт и Гамлет отравлены одним и тем же ядом. Отравление Гамлета произошло раньше раны Лаэрта. Естественно, чтобы пораженный первым первым бы и умер. Но драматург меняет естественный ход вещей: первым умирает Лаэрт. Композиция требовала обращения порядка тем. Почему?
На это нет другого объяснения, кроме того, что таким уводом тем из общей композиции подчеркивалась степень правильности мести. Тот герой дольше звучит, кто правильнее действует. Лаэрт гибнет первым. Его месть проявилась как полная нелепость. К нелепости пришел фабулистический план, начавшийся с традиционного комизма и прошедший через модуляцию безумия. Все три недостойных отклонения разума.
Но, как я говорил, Лаэрт -- чистая схема, схема феодальной морали. В его примере показывается ее несостоятельность. Чистое применение феодальных норм поведения в условиях времени трагедии уже невозможно. Так могут действовать только головотяпы, и они законно разобьют себе голову за интересы, совершенно посторонние собственным намерениям. И смерть их сослужит пользу не им, а тем, кто им противоположен.
В Лаэрте хоронят несвоевременную уже феодальную традицию. Несвоевременную для кого? Для драматурга или для его трагедии? Ведь комментаторы любят уличать постановщиков в неправильной трактовке эпохи, когда костюмы актеров выходят из стиля двенадцатого века, в котором хроникер закрепил своего "Амлета -- Притворного Безумца".
Хроникер не писал трагедии о Гамлете, принце датском. А наша трагедия говорит о короле английском почти как о вассале датского короля, и рубцы от датских мечей еще "жестки и красны" на теле Англии (IV, 3, ст. 63--64), что было бы справедливо для Англии саксонской, действительно трепетавшей перед скандинавами, которых там звали так же огульно датчанами, как у нас варягами. В двенадцатом веке Англия была уже превращена "норманами" (французский вариант того же огульного именования) Вильгельма Пащенка в достаточно боеспособное государство и никаких "датчан" не испугалась бы. Так что действие пришлось бы отодвинуть еще на сто-двести лет назад. Тем хуже для мысли о несвоевременности феодальной морали в такой обстановке. Нет. Тем хуже для мысли о возможности серьезного отношения к шекспировской хронологии: в этой Дании десятого века усердно занимаются отливкой пушек и, хуже того, палят из ружей. Нам-то уже незачем в прятки играть: время действия пьесы Шекспира -- время ее создания. Лаэр и Гамлет дерутся в конце шестнадцатого века, противопоставляя друг другу не только свое фехтовальное искусство, но и значение того, чего сценическим олицетворением они являются.
Кто Лаэрт -- мы видели. В порядке тематики надо бы говорить о Гамлете, но его слишком подробно знают, и говорить о нем почти не придется: мы уже видели, что его тема распадается на элементы темы, данные в Лаэрте и Фортинбрасе. Первого видят довольно, но смотрят на него не слишком пристально, и мне поэтому пришлось остановить на нем внимание. Фортинбраса не видят вовсе, и поэтому о нем пришлось говорить довольно много, пока не определилось его место в трагедии. Теперь пора еще раз поговорить о нем.
Противоположность Фортинбраса Лаэрту подчеркивается еще и тем, что он не входит в физическое соревнование с Гамлетом. Поединок отцов заканчивается без материального боя, но, верный построению драматурга, Гамлет, сравнивающий себя в другом месте с Лаэртом, сравнивает себя и с Фортинбрасом. В четвертой сцене четвертого акта, где могла бы произойти их встреча и где она не происходит, Гамлет подробно останавливается на своем несходстве со своим наследственным противником. Он признает, что это сравнение ему не в похвалу. Правда, мотивировку этого суждения он уводит от прямого разрешения вопроса правильности своих суждений о феодальной мести, но трагедия с большей настойчивостью придерживается образной формулировки, избегая сентенциозного суждения по поводу своего основного задания. Его должен сделать зритель.