Остается спросить себя о дальнеишей судьбе этой трагедии у нас. Имеет ли она какие-нибудь шансы ожить на нашей сцене и приблизиться к сознанию совремекного зрителя? Она слишком прославлена, впрочем, и эстетическая ее ценность слишком несомненна, чтобы попытки этого рода не оказались крайне соблазнительными. С другой стороны, явно буржуазный характер ее идеологических устремлений и выводимая из нее мораль не только чужды, но прямо враждебны сознанию пролетариата, ведущего отчаянную класовую борьбу на широчайшем фронте, известном истории человечества.
Ясно, что переделки будут, и возражать против них особенно не приходится. Другое дело, по какому направлению они пойдут. Если они будут сделаны по линии демократизации героя и прославления тираноборчества, мы увидим повторение немецких переделок восемнадцатого века; это будет шагом назад в понимании трагедии, да к тому же и в идеологии. Даже вставки о "разврате королей и их придворных" делу не помогут, как не помогут и вводные соображения о том, что "народ в это время страдает". Хуже того: эти заплаты будут дискредитированы тем, что останется от шекспировского подлинника, с которым этим добавлениям придется вступать в художественную конкуренцию. Заранее можно сказать, что звучать по-настоящему будут те остатки шекспировского текста, которые уцелеют в переделке, а так как его характер нам известен, то значит особенно восприниматься будет буржуазный идеологический момент спектакля. Для того, чтобы достичь таких результатов, не стоит поднимать из гроба эту тень.
Но есть другой подход к произведениям мировой литературы. Использование не их идеологической, а агонической стороны. Мы ценим и переиздаем поэмы Уота Уитмэна не за то, что он является идеологом буйного развития промышленного капитализма Соединенных штатов, а за ту пламенную патетику, которой он разрушал идеалистические построения крепостников-плантаторов. Мы берем от него пафос борьбы и пафос критики отживающего, пафос бесстрашного анализа и неотступности исследования. А донести это до современного зрителя возможно, и сделать это даже проще, чем кажется; для этого не придется даже переряжать датского принца в рабочую блузу, заменять корону Клавдия цилиндром фабриканта и заставлять Офелию разлагаться с благословения своего отца и с содействия собственного братца, играющего моноклем.
Надо понять, что классические произведения -- это законное наследие многовековых усилий человеческой мысли -- имеют все права на жизнь на советской сцене.
Любимый герой Шекспира достаточно долго служил буржуазии, и она достаточно долго "переделывала" его облик, пролетариату он способен служить, не изменяя своей наружности. Нужно ли его привлечь к этому делу -- вопрос другой. По-моему, отказываться от возможности его использования не следует.