"Когда меня венчали, -- говорил Анисим мачехе, -- мне было не по себе. Как вот возьмешь из-под курицы яйцо, а в нем цыпленок пищит, так во мне совесть вдруг запищала, и пока меня венчали, я все думал: есть Бог! а как вышел из церкви -- и ничего!" Когда его венчали, "на душе у него было умиление, хотелось плакать"...
Подрядчик Костыль так рассказывает Липе о своем разговоре с фабрикантом Костюковым, который, будучи купцом первой гильдии, считал себя старше его, Костыля, простого плотника: "Вы, говорю, купец первой гильдии, а я плотник, это правильно. И святой Иосиф, говорю, был плотник. Дело наше праведное, богоугодное, а ежели, говорю, вам угодно быть старше, то сделайте милость, Василий Данилыч. А потом этого после, значит, разговору, я и думаю: кто же старше? Купец первой гильдии или плотник? Стало быть, плотник, деточки!" Костыль подумал и добавил:
-- Кто трудится и терпит, тот и старше". Под влиянием этого разговора "Липе и ее матери, которые
родились нищими и готовы были прожить так до конца, отдавая другим все, кроме своих испуганных, кротких душ, быть может, им примерещилось на минуту, что в этом громадном, таинственном мире, в числе бесконечного ряда жизней и они сила, и они старше кого-то; им было хорошо сидеть здесь наверху, они счастливо улыбались и забыли о том, что возвращаться вниз (в село) все-таки надо".
А ночью, в тот же день Липа говорила матери:
-- И зачем ты отдала меня сюда, маменька!
-- Замуж идти нужно, дочка. Так уж не нами положено.
И чувство безутешной скорби готово было овладеть ими. Но казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звезды, видит все, что происходит в Уклееве, сторожит. И как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в Божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только и ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью...
Во власти этого не то настроения, не то убеждения в необходимости и глубокой реальности правды г-н Чехов все время держит читателя. В словах Костыля, в мечтах Липы и ее матери, несмотря на пассивный характер их идеала правды, уже чувствуется его зреющая сила... "Кто трудится, кто терпит, тот и старше". "Старше" не только "почтеннее" (таково значение фразы в народной среде) -- что указывало бы только на пробуждающееся сознание личности среди народа. "Старше" больше, чем только "почтеннее". Эти испуганные, кроткие души с их идеалом правды, которая в Божьем мире "есть и будет" и с которою все на земле только ждет, чтобы слиться -- и "они сила, и они старше кого-то". Здесь "старше", очевидно, жизненнее. Кого? Да разумеется, прежде всего, всей этой уклеевской неправды. И это им не просто примерещилось, а " быть может, примерещилось", т. е. в этом есть несомненно нечто авторское...
А что г-н Чехов давно сравнительно подходил к подобной постановке вопроса, это показывает такой его рассказ, как "Мужики". Среди моря невежества, варварства, нужды он сумел уловить в мужике что-то хорошее, светлое, что, как луч солнца, мгновенно прорезало глубокий мрак и тотчас же исчезло. Припомните, как во время крестного хода "и старик, и бабка, и Кирьяк -- все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача: