-- Братцы, -- удивился Степка, -- Васька пескаря живьем ест! Тьфу!
-- Это не пескарь, а бобырик, -- покойно отвечал Вася, продолжая жевать. Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пескаря, делали его похожим на животное".
Таков и старый чабан ("Счастье") со своими "овечьими думами" о счастье в виде кладов, зарытых в земле. На вопрос парня Саньки, что он будет делать с кладом, если найдет его, старик не сумел ответить.
"-- Я-то? -- усмехнулся старик. -- Гм... только бы найти, я-то... показал бы я всем кузькину мать... Гм... Знаю, что делать...
За всю жизнь этот вопрос представлялся ему в это утро, вероятно, впервые, а судя по выражению лица, легкомысленному и безразличному, не казался ему важным и достойным размышления". Старик стоит и думает свои бессмысленные думы. Но ведь и "овцы также думали". "Их мысли, длительные и тягучие, вызываемые представлениями только о широкой степи и небе, о днях и ночах, вероятно, поражали и угнетали их до бесчувствия".
Такова, дальше, горничная Поля в "Рассказе неизвестного человека". У этой упитанной, избалованной, "цельной, вполне законченной натуры не было ни Бога, ни совести, ни законов", и если бы понадобилось "убить, поджечь или украсть", то нельзя было бы "лучшего сообщника". Или в том же рассказе -- Кукушкин, "человек с манерами ящерицы". Такова княгиня ("Княгиня"), порхающая "птичка", в которой даже суровые, жаркие слова доктора не могли пробудить ничего человеческого; или этот Рашевич ("В усадьбе") -- "жаба", каждое слово которого "дышит злобой и комедиантством"; или Ариадна ("Ариадна") -- натура чувственная, прожорливая, лукавая. "Она хитрила постоянно, каждую минуту, по-видимому без всякой надобности, а как бы по инстинкту, по тем же убеждениям, по каким воробей чирикает, или таракан шевелит усами". Это "самка", главною целью которой было нравиться самцу и уметь "победить" этого самца.
А вот в рассказе "Супруга" на семейной фотографии доктора целая звериная группа: "Тесть, теща, его жена Ольга Дмитриевна... Тесть -- бритый, пухлый, водяночный тайный советник, хитрый и жадный до денег; теща -- полная дама с мелкими и хищными чертами, как у хорька, безумно любящая свою дочь и во всем помогающая ей; если бы дочь душила человека, то мать не сказала бы ей ни слова и только заслонила бы ее своим подолом. У Ольги Дмитриевны тоже мелкие и хищные черты лица, но более выразительные и смелые, чем у матери, это уже не хорек, а зверь покрупнее!"
Припомните затем героя рассказа "Крыжовник", который вот-вот "хрюкнет в одеяло", Наташу в "Трех сестрах" -- это "шершавое животное", или Аксинью "В овраге" с ее наивными, немигающими глазами, с маленькою головкой на длинной шее и стройною фигурой, глядевшей, "как весной из молодой ржи глядит на прохожего гадюка, вытянувшись и подняв голову".
Все это, очевидно, явления одного и того же порядка. И этот старый чабан, и Вася, и Поля, Рашевич, Аксинья и все они -- люди-звери, люди-животные, с их чисто животною, и потому, с точки зрения г-на Чехова, бессмысленной психологией, ничем не отличаются, например, от этих овец, которые "тоже думают", от этих грачей, которые летают, неизвестно зачем, но повинуясь инстинкту, -- даже больше, ничем не отличаются от этих "свирепых и безобразных" волн "жестокого, бессмысленного" моря, из которых "всякая старается подняться выше всех и давит, и гонит другую"; они готовы пожрать всех людей, "не разбирая святых и грешных" ("Гусев"). Обратите внимание на эти эпитеты -- жаба, хорек, ящерица, птичка, овечьи мысли, гадюка, которыми г-н Чехов любит характеризовать подобных персонажей. Если проследить по рассказам их психологию, то в ней не окажется ничего чисто человеческого, разумного. Это совершенно цельные, звериные фигуры, иногда более ловкие, умные и жестокие, чем те зверьки, которых они напоминают. Они воруют, убивают, лукавят, дышат ненавистью и злобой, они способны на все, и в их душе, ограниченной инстинктами, не возникает даже вопроса, зачем они так делают и вообще зачем они живут, как подобный вопрос не может возникнуть, например, у собаки. Они стоят ниже этой границы, которая, с точки зрения г-на Чехова, отделяет человеческое, осмысленное, разумное от животного, бесцельного, бессмысленного.
Другие персонажи г-на Чехова поднимаются выше этой границы, но только затем, чтобы, мелькнув светлой точкой, снова погрузиться, слиться с окружающей пошлостью. Такова, например, Софья Львовна в рассказе "Володя большой и Володя маленький". Жена богатого полковника, она не имеет никакого дела и никакой цели в жизни. Длинные, скучные, однообразные дни, которые наполняются ездой по родным и знакомым и катаньем на тройках; длинные, томительные ночи, близость нелюбимого мужа, за которого она вышла по расчету и "par de╜pit"; затаенная любовь к другу детства, Володе, который недавно кончил курс и пишет диссертацию, но так же развратен и пошл, как и ее муж, и как все общество, которое окружает ее -- вот жизнь Софьи Львовны. Но она не совсем еще вросла в эту жизнь. Временами ей хочется начать новую жизнь, хочется "быть хорошим, честным, чистым человеком, не лгать, иметь цель в жизни". С этими вопросами она обращается к другу детства, который, добившись своего, через неделю бросает ее. И Софье Львовне "становилось жутко от мысли, что для девушек и женщин ее круга нет другого выхода, как не переставая кататься на тройках и лгать, или же идти в монастырь, избивать плоть".