Вот, например, статистик Огнев в рассказе "Верочка". Целое лето проведя в семье председателя земской управы, он привык к ней, как к родной. Когда он собрался в Петербург и простился, то дочь председателя, Верочка, вышла его проводить. Представьте себе, что Огнев был молод, чист душой, подогрет вином; ни разу не испытал в жизни романа и чувствовал этот пробел; представьте чудную лунную ночь и рядом с Огневым Верочку, нравившуюся Огневу, и "в каждой пуговке и оборочке" которой он "умел читать что-то теплое, уютное, наивное, что-то такое хорошее, поэтичное"; представьте дальше, что Верочка признается ему в любви, признается молодо, страстно, горячо. Тут-то бы и раскрыться чувству Огнева, распуститься бы ему пышным цветком! Но как ни много было жизни, поэзии, смысла в том, что она говорила, до такой степени много, что "камень бы тронулся"; как ни возмущалось в нем и не шептало ему чувство, "что все, что он видит и слышит теперь, с точки зрения природы и личного счастья серьезнее всяких статистик, книг, истин"; как ни "злился, сжимая кулаки и проклиная свою холодность"; как ни "старался возбудить себя, глядя на красивый стан Верочки; на ее косу и следы"; как ни ясно понимал, что "лучше Веры никогда не встречал женщин и не встретит", -- несмотря на все это, "он испытывал не наслаждение, не жизненную радость, как бы хотел, а только чувство сострадания к Вере, боль и сожаление, что из-за него страдает хороший человек"; "все это только умиляло его, но не раздражало его души"; он был "глуп и нелеп" и не мог сказать "да", потому что "не находил в своей душе даже искорки". Отыскивая причину своей холодности, он понял, что "она лежала не вне, а в нем самом" -- "в бессилии души, неспособности воспринимать глубоко красоту, ранней старости, приобретенной путем воспитания, беспорядочной борьбы из-за куска хлеба, номерной, бессемейной жизни". очевидно, Огнев просто дряблая натура, пораженная нравственным маразмом.

Любопытен также инженер Асорин в рассказе "Жена", человек богатый, влиятельный, со строгими правилами, безусловно честный. В уезде голод, и он желает организовать помощь окрестным крестьянам. Да кому же лучше всего и взяться за дело, как не ему? Но тут-то, при первой же попытке вмешаться в народную нужду, разоблачается вся его дрянная, мелкая, черствая натура. Оказывается, за его возвышенными убеждениями и строгими правилами скрывается эгоист и человеконенавистник, который никого не любит, никому не доверяет, всех подозревает. Сосед Брагин говорит ему: "С виду вы как будто и настоящий человек. Наружность у вас и осанка, как у французского президента Карно... Говорите вы высоко, умны вы, и в чинах, рукой до вас не достанешь, но, голубчик, у вас душа не настоящая... Силы в ней нет... Да". Любопытно, что Асорин, поняв это, а также и то, что нужно любить жизнь и людей, хотя уже не мешает другим делать дело, но сам по-прежнему занимается своими личными делами {Г-н Чехов в процессе творчества додумывается иногда до очень оригинальных мыслей. Так, Асорин, рассматривая в квартире Брагина замечательно прочную мебель, которую делал еще крепостной столяр Бутыга, предается таким размышлениям: "Если со временем какому-нибудь толковому историку искусств попадется на глаза шкап Бутыги и мой мост, то он скажет: "Это два в своем роде замечательных человека: Бутыга любил людей и не допускал мысли, что они могут умирать и разрушаться, и потому, делая свою мебель, имел в виду бессмертного человека; инженер же Асоргин не любил ни людей, ни жизни; даже в счастливые минуты творчества ему не были противны мысли о смерти, разрушении и конечности, и потому посмотрите, как у него ничтожны, конечны, робки и жалки эти линии"". Выражая эту мысль в такой форме, г-н Чехов, очевидно, подчеркивает ее как основную мысль рассказа, хотя она шире и глубже рассказа. К сожалению, впоследствии г-н Чехов не останавливался на этой глубокой и оригинальной мысли, если не считать архитектора Полознева в "Моей жизни", человека сухого и черствого, у которого и в жизни все, не исключая и построек, выходило сухо, черство, бездарно, да, пожалуй, "Человека в футляре", который, впрочем, не столько не любит жизни и людей, сколько боится их.}.

Еще любопытнее старый профессор из "Скучной истории". Это -- знаменитый ученый, превосходный педагог, а как частный человек -- настоящий "король". Он никогда не протестовал, не возмущался, а только советовал и убеждал, "никогда не судил, был снисходителен, охотно прощал всех направо и налево". С детства он "привык противостоять внешним влияниям и закалил себя". Даже его известность, генеральство, такие знакомства, как Пирогов, Кавелин, Некрасов, дарившие его самою теплою дружбой -- все это едва коснулось его, и он остался "цел и невредим". Это редкий, чудный цветок, а вся его прошлая жизнь -- "талантливая, красиво сделанная композиция". И однако, к концу жизни с ним совершается катастрофа, мастерски очерченная автором. В "Скучной истории" описан именно процесс падения человека, в котором обнажилась вся его мелкая, дрянная, животная подкладка. И дано ему оригинальное объяснение. Все это случилось потому, что в "мыслях, чувствах и понятиях" профессора не было "чего-то главного, чего-то очень важного", того, что называется "общею идеей, или богом живого человека". "Когда в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний, то, право, достаточно для него хорошего насморка, чтобы потерять равновесие и начать видеть в каждой птице сову и в каждом звуке слышать собачий вой". Очевидно, и у профессора душа не настоящая -- чего-то в ней нет, и притом "чего-то главного, очень важного". Почему же, спросит читатель, вера в науку не могла заменить профессору бога живого человека? Г-н Чехов как будто предвидел такое возражение. На простой, но мучительный для его воспитанницы Кати вопрос -- что ей делать? -- профессор не нашелся хоть что-нибудь ответить, и это не только тогда, когда он сам "оравнодушел" ко всему, а и раньше, когда он был полон жизни и сил. Перед таким простым вопросом, на который сумел ответить каждый, имеющий в себе "бога живого человека" и вместе с тем таким важным, так бьющим прямо в цель -- профессор оказался бессилен, а стало быть, он бессилен и перед жизнью, потому что давно и хорошо сказано, что вера без дел мертва. Мысль г-на Чехова ясна: никакой нравственный закон, никакое самое ясное миросозерцание, никакая вера в науку не способны удержать человека от падения, от потери всего человеческого -- в том числе от потери и веры в науку, если у человека нет еще чего-то, "самого главного", "самого важного". Она была бы совершенно ясною, если бы он указал, что он понимает под "общею идеей", "богом живого человека". Но г-н Чехов остановился у этого порога, и читатель остается в некотором недоумении, перед запертыми дверями. Но по этому, самому глубокому его произведению за этот период, мы можем судить, как близко он подошел к тому мировоззрению, которое он развивает в своих последних произведениях. И другое недоумение возникает у читателя. Новое настроение профессора вырастает, как будто, на голом месте. Куда же девался его нравственный закал, его вера в науку, его выдержка, ну его привычки? Все это старое, так привычное, укоренившееся уступает место новому, мелкому и нехорошему, без всякой борьбы, и процесс падения человека вышел неполным, односторонним.

Иванов в известной драме Чехова имеет много общего со старым профессором "Скучной истории". Профессор был королем -- прощал направо и налево. И Иванов, когда, бывало, возмущался, то не говорил "наши женщины испорчены", или "женщина вступила на ложную дорогу", а "был только благодарен и больше ничего!" Да и вообще, в прошлом, по словам автора, он был редкий в уезде человек. Старый профессор изменился: он ненавидит, негодует, презирает, боится; его чувства и мысли -- чувства и мысли раба и варвара. Иванов также изменился: "Стоит только больной жене уколоть мое самолюбие, -- говорит он, -- или не угодит прислуга, или ружье даст осечку (профессор говорит: "достаточно хорошего насморка"), как я становлюсь груб, зол, непохож на себя". "С тяжелой головой, с ленивой душой, утомленный, надорванный, надломленный, без веры, без любви, без цели, как тень, слоняюсь я среди людей и не знаю: кто я, зачем живу, чего хочу? И мне уже кажется, что любовь -- вздор, ласки -- приторны, что в труде нет смысла, что песни и горячие речи -- пошлы и стары. И всюду я вношу с собой тоску, холодную скуку, недовольство, отвращение к жизни". Как видно, психология и там, и здесь, -- одна и та же. Вся разница между ними в том, что причина этой перемены у профессора кроется в отсутствии общей идеи, а Иванов объясняет свою перемену тем, что он надорвался и утомился. Вслед за ним это объяснение повторяют и критики и, разумеется, находят его странным и непонятным. Но Иванов сам говорит, что это объяснение "не то, не то". Если мы обратим внимание, что "Иванов" явился раньше, но немного раньше, "Скучной истории" (оба произведения были напечатаны в "Северном Вестнике" в 1889 г. -- "Иванов" в III, а "Скучная история" в XI книжках), то мы найдем несколько иную разгадку этой, в отдельности взятой, довольно странной драмы. С г-ном Чеховым вообще бывает, что какая-нибудь тема, настроение, образ овладевают им, и он тотчас заносит их на бумагу -- оттого, быть может, у него так много набросков, этюдов, но бессознательный творческий процесс, очевидно, продолжается, в результате чего и появляется более законченный, продуманный образ. С этой точки зрения, Иванов -- не вполне законченный, выношенный профессор, а профессор -- тот же Иванов, до конца продуманный, разумеется, оставляя в стороне их положение, возраст, профессию и пр. Когда появятся хронологические данные к сочинениям г-на Чехова, то подобный критический прием прольет много света на его сочинения.

Отметим еще одну подробность из рассказа "Убийство", которая проливает много света на воззрения г-на Чехова в данный период его творчества: когда герой этого рассказа, Яков Иваныч, потерял веру, то "жизнь стала ему казаться странною, безумною и беспросветною, как у собаки... Ему казалось, что это ходит не он, а какой-то зверь, громадный, страшный зверь, и что, если он закричит, то голос его пронесется ревом по всему полю и лесу и испугает всех..."

Есть, наконец, у г-на Чехова рассказы, в которых мечта, порыв также неизменно гибнут, часто едва родившись на свет, но в них не разберешь, где кроется причина их гибели, во внешних или внутренних условиях. И те и другие имеются налицо, и, по-видимому, играют одинаковую роль.

Так, в рассказе "Мечты", -- жалкий, бездомный бродяга, которого конвоируют в уездный город двое сотских, мечтает вслух о привольной жизни в Сибири, куда он рассчитывает попасть ссыльнопоселенцем. "Как ни наивны его мечтания, но они высказываются таким искренним, задушевным тоном, что трудно не верить им. Маленький ротик бродяги перекосило улыбкой, а все лицо, и глаза, и носик застыли и отупели от блаженного предвкушения далекого счастья. Сотские слушают и глядят на него серьезно, не без участия. Они тоже верят"... Они рисуют себе картины вольной жизни, "как ранним утром, когда с неба не сошел румянец зари, по безлюдному крутому берегу маленьким пятном пробирается человек; вековые мачтовые сосны, громоздящиеся террасами по обе стороны потока, сурово глядят на вольного человека и угрюмо ворчат; корни, громадные камни и колючий кустарник заграждают ему путь, но он силен плотью и бодр духом, не боится ни сосен, ни камней, ни своего одиночества, ни раскатистого эха, повторяющего каждый его шаг". Но от этого вольного края сотских отделяет "страшное пространство", которого они не могут даже "обнять воображением". Один из сотских грубо обрывает мечты бродяги:

"-- Так-то оно так, все оно хорошо, только, брат, не доберешься ты до привольных местов. Где тебе? Верст триста пройдешь и Богу душу отдашь. Вишь ты какой дохлый! Шесть верст прошел только, а никак отдышаться не можешь!"

В воображении бродяги вырастают другие картины: "судебная волокита, пересыльные и каторжные тюрьмы, арестантские барки, томительные остановки на пути, студеные зимы, болезни, смерти товарищей". "Он весь дрожит, трясет головой, и всего его начинает корчить, как гусеницу, на которую наступили".

А вот студент, Васильев, в рассказе "Припадок" -- человек крайне нервный, впечатлительный, не раз подвергавшийся душевным припадкам. В первый раз побывавши в домах терпимости, он никак не может отделаться от тяжелых впечатлений и мрачных мыслей.