Меньшевик-интернационалист убедительно доказывал мне губительность большевистских действий для России, Европы, человечества, свободы, демократии и социализма. Я совершенно с ним соглашался.
— Какой же выход из положения при создавшейся конъюнктуре? — спросил он.
Я отвечал, как умел. Medicamenta, наверное, non sanant. Может быть, ferrum sanat?{4}
— Ни в коем случае! — ужаснулся он. — Социализм погибнет, если они будут раздавлены силой.
В этом тоже была небольшая доля правды (правда, очень ничтожная). Тем не менее я счел возможным изложить меньшевику-интернационалисту следующий эпизод из жизни Бодлера, рассказанный Анатолем Франсом:
Знакомый поэта, морской офицер, показывал ему однажды изображение идола, вывезенное из диких земель Африки. Показав фигуру, офицер непочтительно бросил ее в ящик.
— Берегитесь, — с ужасом воскликнул Бодлер. — Что, если это и есть настоящий Бог?
Я не догадался, а следовало бы напомнить завет их же собственного учителя (не совсем учтиво ни разу не Назвать имя Маркса в политическом разговоре с меньшевиком): с трибуны парламента не грозить гражданской войной, а в пору гражданской войны не вести себя парламентарно.
Разговор был, впрочем, чисто теоретический и совершенно бесполезный: этот враг большевиков (искренний) нутром (а не умом) никогда не забудет, что в эмиграции годами каждый вечер попивал пиво с Лениным.
В ясном уме этого человека все было предусмотрено: концентрация капитала, хроническое перепроизводство товаров, наконец, экспроприация экспроприаторов. Правда, с ‟категорией времени‟ выходили не раз неловкости. Последняя, кажется, случилась с Энгельсом, который ровно тридцать лет тому назад уверял, что „царское правительство этот год уже не протянет, а когда в России начнется — тогда ура!‟. Но недоразумения с категорией времени не могли подорвать теорию. И вдруг из „тупика перепроизводства‟ нашелся, в июле 1914 года, второй, запасной выход „на случай пожара‟. Вместо обобществления ценностей произошло их разрушение, невиданное и неслыханное.