Ксана. Ну вот видите, вы рассердились и заговорили с немецким акцентом... Что же мне делать, мне кажется, что я немножко люблю вас и немножко его.
Фон Рехов (встает, со злобой). Покорно вас благодарю. Кажется, старик Ершов и в самом деле прав: все сумасшедшие.
Ксана. Я сказала вам правду... Сказать больше? Чтобы вы окончательно прониклись ко мне презрением? Вы мне нравитесь, ужасно нравитесь, но, если б не было вашего имени, вашего замка, вашего богатства, да, и вашего богатства, — я, вероятно, сказала бы вам: «нет»... Довольны? Вы меня презираете?
Фон Рехов. Ваша откровенность обезоруживает. Кажется, вы и пользуетесь ею как маневром.
Ксана смеется.
Как все-таки вы сказали: «Я вам нравлюсь, ужасно нравлюсь»? Повторите.
Ксана. Незачем повторять: вы совершенно точно передали мои слова. Если я не опротивела вам сразу, то... Дайте мне подумать. Вы меня ревнуете к Ивану Александровичу, и вы правы. Он мне страшно нравится, но...
Фон Рехов (перебивая.) Он — «страшно», а я — «ужасно»?
Ксана. Не перебивайте, я и без того запуталась. В сущности, я Ивана Александровича знаю еще меньше, чем вас. Я даже не знаю его настоящей фамилии. (Спохватывается.) Ах...
Фон Рехов (с улыбкой). Я не расслышал вашей последней фразы. Продолжайте.