Ксана. Почему о вас?
Фон Рехов. У каждого свой рок. И своя линия Брунгильды... В душе у каждого порядочного человека должна быть линия Брунгильды: то, чего он не уступит, не отдаст, не продаст ни за что, никогда, никому... Это подлинная правда человека. Понимаете, Ксана... (С нежностью.) Можно называть вас Ксаной?
Ксана. Разумеется. Меня все так называют.
Он целует ей руку. Входят Ершов и Иван Александрович, у которого в руках газета.
Иван Александрович (в дверях Ершову). Да что вы мне говорите! Это для них катастрофа! Лилль взят, Лилль взят! (Видит фон Рехова и Ксану. Останавливается как вкопанный.) Виноват. Мы не помешали?
Фон Рехов. Нисколько. Я рассказывал Ксении Павловне легенду Нибелунгов.
Иван Александрович. Не стоило рассказывать. Я никогда не мог разобраться во всей этой ерунде. Зиглинда, Воглинда, Ортлинда — одни имена чего стоят! А музыка хороша. (Садится за пианино и играет «Полет валькирий».)
Дверь бесшумно отворяется. Появляется немецкий вестовой. Он бросает взгляд на Ивана Александровича, подходит к фон Рехову, что-то шепчет и подает конверт. Фон Рехов вскрывает его и читает бумагу. Лицо его меняется, он искоса смотрит на играющего Ивана Александровича, затем отходит к двери и шепчется с вестовым. Вестовой уходит. Фон Рехов остается у двери и смотрит то на Ивана Александровича, то на Ксану. Иван Александрович обрывает игру.
Фон Рехов. Вы удивительно хорошо играете... для аккомпаниатора... Господа, к большому моему сожалению, я вынужден вас покинуть: меня вызвали по экстренному делу. (Прощается.)
Ершов. А вы, комендант, когда кончите дело, приходите чай пить.