В словах этих характер принцессы сказывается довольно ясно. Добавим, однако, и другое. По-видимому, до нее дошел слух, что в Страсбурге ее жених думал не только о ней, но и о певице Бро.
Брак с Наполеоном III не состоялся. Теперь надо было найти другого жениха. ‟Я лучше выдам дочь за крестьянина‟, — сказал бывший вестфальский король. О крестьянах разговор не поднимался, но Жером, по-видимому, несколько понизил требования. Неожиданно появился новый жених, не принадлежавший ни к какой династии. Это был Анатолий Демидов. Незадолго до того великий герцог Тосканский, в благодарность за разные пожертвования, пожаловал ему титул графа Сан-Донато.
Титул был новый и для русского барина не очень серьезный. Но у Демидова было два миллиона рублей годового дохода. Жером колебался: с одной стороны, два миллиона дохода, но, с другой стороны, как же племяннице Наполеона I стать женой какого-то графа Сан-Донато, — если б он, по крайней мере, был князь? Демидов заявил, что за этим дело не станет. Великий герцог Тосканский был человек сговорчивый: узнав, что русский крез готов основать во Флоренции еще один приют, он согласился сделать графство Сан-Донато княжеством. 29 октября 1840 года был подписан длиннейший брачный контракт, подробно изложенный в прекрасной монографии Кюна. Приданое невесты состояло исключительно из реликвий. Жером давал за дочерью две табакерки Наполеона и исторический меч Франциска I, отнятый у него Карлом V и увезенный во Францию Наполеоном после его вступления в Мадрид. К реликвиям Жером якобы добавлял 290 тысяч франков наличными. В действительности он не давал ни гроша: в 50 тысяч были оценены музыкальные инструменты принцессы и ее платья, а в получении 240 тысяч Демидов выдал фиктивную расписку: никогда этих денег он не получал. Так выходило приличнее: у невесты креза есть 290 тысяч собственных. Со своей стороны князь Сан-Донато обеспечивал жене, если умрет до нее пять миллионов франков и долю недвижимого имущества; он обязался также приобрести у Жерома (вероятно недешево) и тотчас подарить невесте жемчужное ожерелье, очень дорогое Бонапартам по фамильным воспоминаниям.
Не надо, однако, думать, что это был исключительно брак по расчету. Жерома, конечно, соблазняло богатство Демидова. Демидов, быть может, хотел породниться - не с Бонапартами, а с королем вюртембергским и через него с русской императорской семьей. Однако, помимо этого, ему чрезвычайно нравилась красавица принцесса. Она тоже была в него влюблена. „Я счастлива сверх всяких слов. Не могу вам сказать, как я счастлива‟, — писала она подруге. Магия денег способствовала созданию любви, это случается нередко.
V.
Граф Гарри Кесслер в своих воспоминаниях утверждает, что во второй половине прошлого века в истории Европы началась новая эпоха: стала раскалываться международная, космополитическая аристократия, которая до того составляла если не единую семью, то единое общество, совершенно не знавшее национализма и не очень считавшееся с национальностью своих членов (язык у всех был общий: французский). Пошатнулся и затрещал „мир красивых женщин, галантных королей, династических комбинаций, Европы XVIII века и Священного союза‟. Друг Бисмарка, граф Гелльдорф, так и говорил: „Старый мир кончается, идет новый, черный, очень черный, и бесконечно тревожный...‟ Сам Бисмарк считал себя свободным от „наивной веры в породу, присущей незнатным или невежественным людям‟. Но в отношении к грядущему черному миру (и в смысле черной кости, и в смысле более широком) он вполне со своим другом сходился.
В политическом отношении Кесслер, „красный граф‟, друг Вальтера Ратенау, несколько преувеличивает, — хоть верно то, что в первой половине прошлого века Европой правила главным образом „международная космополитическая аристократия‟. В отношении же бытовом указание совершенно верно, и с ним согласится всякий, кто хоть немного знаком с мемуарной литературой той эпохи. Свет был тогда очень мал, все друг друга знали, — в большинстве лично, а то понаслышке, через общих знакомых, по разным семейным, дружественным, служебным связям.
В этом международном свете брак принцессы Матильды стал в 1840 году событием. Встретили его по-разному — в общем скорее неблагожелательно. Очень недовольны были остальные Бонапарты: Демидов был слишком богат, кузены и кузины Матильды не чувствовали радости от того, что девчонке достались миллионы. В Петербурге говорили, что Николай Павлович в ярости: по матери принцесса Матильда приходилась ему довольно близкой родственницей, — с ним таким образом вступал в свойство его подданный, коллежский асессор Демидов, которого он вдобавок терпеть не мог. В Париже газеты возмущенно писали, что король Жером отдал в приданое за дочерью меч Франциска I: в Россию таким образом уходит французская национальная реликвия{10}.
Тотчас после свадьбы князь и княгиня Сан-Донато отправились в свадебное путешествие в Рим. Оттуда они предполагали выехать в Париж и там поселиться. О Париже княгиня мечтала всю жизнь, теперь мечта должна была осуществиться: въезд во Францию был запрещен принцессе Бонапарт, но русская подданная, госпожа Демидова, могла жить где ей угодно.
Казалось бы, Демидовы имели все, что нужно для человеческого счастья: они были молоды, здоровы, несметно богаты; еще совсем недавно как будто страстно любили друг друга. Однако свадебное путешествие оказалось печальным. Что именно произошло между мужем и женой, мы не знаем. Принцесса Матильда (впоследствии отзывавшаяся о своем муже весьма резко и враждебно) до конца своих дней сохранила к нему чувства смешанные. На своем выразительном, бонапартовском, отнюдь не придворном языке она сама сказала: „Не проходит безнаказанной любовь к первому мужчине, с которым просыпается женщина...‟ Но ссоры между мужем и женой начались уже во время свадебного путешествия.