Во всяком случае, Луиджи Луккени побывал в кофейне поздно вечером за два дня до убийства императрицы. Там он долго и скучно рассказывал о себе, пока людям не надоело слушать. Говорил, что хотя он и коренной итальянец, но родился в Париже, своих родителей не знал и ими не интересуется, — мать еще, кажется, жива. Работал он на постройках, переезжал — или переходил — из одного города в другой, побывал в Вене, в Будапеште, теперь же обосновался в Швейцарии — живет в Лозанне, но завтра переезжает в Женеву. Его знакомый, молодой столяр Мартинелли, весело сказал, что Луиджи повезло: на постройке он легко повредил палец на левой руке, получил денежное пособие и теперь может некоторое время ничего не делать. Но Луккени его поправил: деньги приходят к концу.
— Да что деньги такому человеку, как я! — сказал он и, хотя некстати, сообщил, что был героем войны с Абиссинией, считался лучшим кавалеристом эскадрона, специалистом по разведочным набегам, в конном строю сплеча рубил гигантов-негров Менелика и получил высокую награду: военную медаль. Ему не очень поверили: что-то не походил он ни на героя войны, ни на лучшего кавалериста, À так как вдобавок все люди в кофейне совершенно презирали военных и воинские подвиги, то его рассказ лишь вызвал насмешки. Он пришел в ярость, вытащил и бросил на стол толстый большой конверт, тот самый, что нашли у него при аресте. Там в самом деле было свидетельство о военной медали и две его фотографии в кавалерийском мундире.
— А это чтo? — спросил кто-то, показывая на другие бумаги в конверте.
— Это письма одной княгини.
— Княгини? Какой княгини?
— Княгини д'Арагона.
Оказалось, князь Вэра д'Арагона, бывший на войне его эскадронным командиром, оценил его героизм и после демобилизации пригласил его на службу в свой дом в Неаполе. Луккени показал подпись княгини.
— Что же, она была твоей любовницей? — спросил его кто-то еще насмешливей. Он насмешки не понял и изумился, хотя был польщен.
— О нет! Но она прекрасная женщина. Все время просит меня вернуться к ним в дом, так как я человек незаменимый.
Когда его собеседники узнали, что он в княжеском доме служил лакеем, то почувствовали к нему полное презрение. Собственно, по их взглядам, всякий труд должен был заслуживать уважения, однако им не понравилось: бывший лакей!