Я. Нет, генерал, я не мог рассказывать разговор, которого не было.
Он. Государь знает, что вы рассказали его одному лицу, и он узнал о нем именно от этого лица.
Я. Могу вас уверить, генерал, что это лицо солгало Государю.
Он. Берегитесь, князь Трубецкой, вы знаете, что вы находитесь между жизнью и смертью.
Я. Знаю, но не могу же я сказать ложь, и я должен повторить вам, что лицо, имевшее дерзость сообщить Государю о каком-то разговоре моем со Сперанским, солгало, и я докажу это на очной ставке. Пусть Государь сведет меня с этим лицом, и я докажу, что оно солгало.
Он. Это невозможно, вам нельзя дать очную ставку с этим лицом.
Я. Назовите мне его, и я докажу, что оно солгало.
Он. Я не могу никого называть, вспомните сами.
Я. Совершенно невозможно, генерал, вспомнить о разговоре, которого никогда не было».
Об этом допросе декабристского диктатора генерал-адъютантом Бенкендорфом официальное следствие не говорит ни слова. Разговор происходил с глазу на глаз, без всяких протоколов. Разумеется, такие допросы и входили в то секретнейшее следствие, о котором рассказывает Боровков. Сцена, описанная Трубецким, во многих отношениях поразительна. Ни о Мордвинове, ни о Ермолове, ни о Баранове больше нет речи. Трубецкого спрашивают только о Сперанском и всячески подчеркивают огромное значение допроса. Спрашивает как бы сам царь: «Vous devez considérer comme si vous parliez l'Empereur lui-meme»[11], — и как спрашивает: «Prenez garde, prince Troubetskoy, vous savez que vous êtes entre la vie et la mort!»[12] Все это происходит 28 марта — через три месяца после письма Трубецкого! Очевидно, официальному следствию в этом вопросе император не придает никакой веры.