Впрочем, вожди континентальных эмиграций почти никогда и не обращались к Англии за денежной помощью, в частности для себя лично. Но они в громадном большинстве бедствовали. Здесь мы касаемся трагедии всех эмиграций мира (если строгим читателям не угодно это называть трагикомедией). Порядочные люди, покидая родину по политическим причинам, обычно денег оттуда не увозят - даже тогда, когда деньги у них на родине были. По общему правилу (допускающему, впрочем, исключения), богатые эмигранты во всех странах и во все времена были спекулянты и дельцы. Политическим вождям иностранных эмиграций Англия предоставляла полную свободу и нередко воздавала им почести - какого еще почета мог бы требовать для себя тот же Кошут! Однако жить одним почетом невозможно или, по крайней мере, трудно.

Кошут скоро это почувствовал и уехал из Англии, где жизнь стоила дорого, в Италию, бывшую самой дешевой страной того времени. Там он и прожил еще долгие, долгие годы, больше не увидев родины. Страсти в благодушной Вене улеглись, он был давно амнистирован, венгры создали с австрийцами сносно уживавшуюся двуединую монархию, в Венгрии Кошут был избран заочно в парламент и признан национальным героем. Он мог вернуться на родину в любую минуту, и в Будапеште, как когда-то в Саутгемптоне, толпа тоже выпрягла бы лошадей из его коляски (тем более что в Будапеште, в отличие от Саутгемптона, люди точно знали, кто такой Кошут). Но гордый старик не хотел пользоваться амнистией не признаваемого им «безбородого Нерона» - так он в пору своего восстания с некоторым преувеличением называл восемнадцатилетнего Франца-Иосифа. У «Нерона» давно выросли если не борода, то седые бакенбарды, он сам был старик и очень рад был бы помириться со своим врагом. Австрийская императрица Елизавета даже как-то написала девяностолетнему Кошуту восторженное письмо. Тем не менее он не сдавался и продолжал жить в Турине, где его показывали туристам как историческую достопримечательность города. Потеряв надежду на создание независимой свободной Венгрии, он заказал себе бумагу с траурной каймой и на этой бумаге писал письма своим соратникам и последователям. На родине его боготворили, однако, по-видимому, думали, что национальному герою достаточно одной только духовной жизни: в хлебе и прочих земных вещах он нуждаться не может и не должен. Венгерский Национальный музей, правда, всё было собирался купить библиотеку Кошута, но окончательно собрался сделать это ровно за пять дней до его кончины. Кошут до конца своих дней жил скудно оплачиваемым литературным трудом. В наши дни «Сатердей ивнинг пост» или «Лайф» без всякого сомнения заказали бы по телеграфу за большие деньги статьи с фотографиями с автографами и с «How do you like America?»[4] человеку, бывшему национальным героем за полвека до своей кончины. Но тогда больших денег за статьи еще не платили. Кошут умер в Турине девяноста четырех лет отроду за письменным столом, сочиняя очередную статейку для очередной газеты. Тело его перевезли в Будапешт и похоронили в атмосфере великого национального траура.

В пору Кошута в Англии считалось около пятидесяти тысяч политических эмигрантов. Из них подавляющее большинство (в 1850 году сорок тысяч) составляли немцы. Среди них быти люди самых разных взглядов, от Карла Маркса до главы всей европейской реакции князя Меттерниха, изгнанного из Вены революцией 1848 года. Эмигранты, как полагается эмигрантам, поругивали приютившую их страну и в душе благословляли ее: куда они все делись бы, если бы тогда в мире не было Англии?

Устроиться, однако, было очень трудно даже самым знаменитым из эмигрантов. Вождь итальянской эмиграции Мадзини называет Англию «островом без солнца и без музыки». Еще гораздо хуже было то, что для него она оказалась также островом без денег и без заработка. Он приехал в Лондон, не имея почти ничего в кармане. У Мадзини был литературный талант, он писал легко и интересно, но в первое время ему пришлось очень туго. Между тем как «вождю» ему надо было поддерживать известный уровень жизни. «Если в Англии показать, что тебе нужен заработок, то ты никогда иметь заработка не будешь», - писал он отцу. Поэтому ему необходим был «салон» - «без всякой роскоши, которую я и ненавижу, но нечто такое, что свидетельствовало бы якобы о благосостоянии». За свой «салон» на Джордж-стрит он платил очень дешево, но и на это не было денег. Он продал сначала кольцо матери, затем часы, затем то, что писатель продает в последнюю минуту: свои книги. Он позволял себе только одну роскошь - сигары, без которых, по его словам, жизнь теряет всякую прелесть. Костюм его пришел в такое состояние, что нельзя было ходить в библиотеку Британского музея. Мадзини написал ряд статей об Италии. Они приняты не были. Редактор «Вестминстер» Робертсон признал их «слишком мистическими и возвышенными» и просил писать так, чтобы «забавлять читателей» - писать, например, о том, как в Италии проводят день, как едят, «или, например, об итальянских бандитах». «Зачем я буду ради нескольких фунтов писать им глупые статьи, при чтении которых они будут смеяться над Италией, тогда как я над ней плачу?» - говорил сердито Мадзини. Он написал статью о Байроне, она тоже была отвергнута якобы потому, что Байрон считался тогда безнравственным писателем. Написал о Тьере - статью не приняли, так как в ней было слишком много «континентальных идей». «Мои идеи и мой стиль им непонятны. То, что для меня старо, для них ново. Нельзя писать для них о человечестве, о прогрессе, о социализме». Вдобавок он раздавал последние свои деньги другим эмигрантам, которые нуждались еще больше его или, по крайней мере, так ему говорили. Он, по собственным словам, делал это «во имя проклятой химеры человеческого братства».

Со временем все устроилось. «В жизни со временем все всегда устраивается, только, к сожалению, плохо», - говорит один французский писатель. У Мадзини, пожалуй, устроилось и не так плохо. Думаю, что он вообще сгущал краски, говоря об английских литературных нравах. В Англии всегда можно было писать о чем угодно - надо только найти манеру. Первые его статьи просто не нравились редакторам - они выдумывали, быть может, разные предлоги для отказа. Тут обычно не приходится винить ни писателя, ни редакторов. Однако борьба была неравная: английские читатели были нужны Мадзини до зарезу, но он английским читателям нисколько не был нужен. В конце концов он нашел связи и, благодаря протекции Карлейля, его стали печатать часто. Он «устроился», хотя до того не раз подумывал о самоубийстве.

Другие знаменитые эмигранты, еще более знаменитые, чем Мадзини, жили исключительно с помощью друзей. Если бы у Фридриха Энгельса не было средств, то его друг Карл Маркс, конечно, в Лондоне погиб бы.

Их взаимоотношения и в этом отношении чрезвычайно интересны. В них и сейчас не все нуждается в огласке. Когда-то мне рассказывал об этом английский социалист Гайндман, лично знавший того и другого. Но и переписка двух создателей «научного социализма» сама по себе достаточно красноречива. Маркс просил Энгельса о денежной помощи почти в каждом своем письме к нему, и, кажется, не было случая, чтобы Энгельс ему в денежной помощи отказал. Хотя в первые годы их дружбы сам Энгельс был еще далеко не богатым человеком, он почти неизменно посылал ему при милых, любезных письмах то десять, то двадцать пять, то пятьдесят, то даже сто фунтов. Обиделся он на своего друга только один раз, в январе 1863 года. Тогда умерла гражданская жена Энгельса Мэри Берне. Он написал Марксу отчаянное письмо с извещением об этом событии. Маркс ответил письмом, в котором первые две строчки были о смерти Мэри, а остальное письмо - об его, Маркса, тяжелом материальном положении. «Although Engels was familiar with Marx’s cynicism and with his friend’s inclination to make a parade of coldness, he was thunderstruck by this letter. He was had not expected an outburst of sentiment, but he had not been prepared for an answer coached in such terms»[5], - печально говорит один из биографов Маркса.

Думаю, что тут цинизма не было. Маркс был в то время просто замученный жизнью человек. В отличие от Кошута и Мадзини, он так до конца дней не мог жить литературным трудом. Между тем писал он, конечно, гораздо лучше, чем Мадзини и Кошут. Помимо всех своих дарований, Карл Маркс был превосходный журналист. Быть может, восторженные марксисты несколько преувеличивают его чисто литературный талант. Однако не подлежит сомнению, что «Коммунистический манифест» - произведение поистине замечательное и в чисто литературном отношении. Вдобавок, в отличие от Кошута и Мадзини, Маркс был человеком огромной разносторонней учености. Недаром русский революционер Бакунин, который имел все основания ненавидеть автора «Капитала» и действительно ненавидел его, говорил, что он в жизни не встречал человека ученее Маркса. Ученость - особенно в те времена - была все же небесполезна для журналиста. Наконец, Маркс свободно писал по-английски.

И тем не менее он не стал Уолтером Липманом или Дороти Томпсон той эпохи (вероятно, к этому и не очень стремился). В 1851 году благодаря протекции Фрейлиграта Маркс стал постоянным иностранным корреспондентом «Нью-Йорк трибьюн». Он должен был по договору с managing editor[6] этой газеты Дана писать два раза в неделю. Однако Дана бросал значительную часть его корреспонденции в корзину. Институт Маркса - Энгельса в Москве заплатил бы немалые деньги, если бы в архивах нынешнего дворца «Нью-Йорк джеральд трибьюн» оказались неизданные статьи этого иностранного корреспондента. Впрочем, большую часть этих статей, по просьбе Маркса, писал за него тот же Энгельс, Маркс только их подписывал. Думаю, что он так же ненавидел свое газетное ремесло, как любил свое ремесло ученого. Вероятно, Дана это чувствовал и, быть может, проклинал тот день и час, когда, поверив Фрейлиграту, пригласил Маркса в штатные сотрудники.

Средства Фридриха Энгельса, как известно, шли от текстильной фирмы Эрмен-Энгельс, совладельцем которой был его отец. В 1868 году Эрмен откупил у Энгельса его долю в деле, и тот немедленно предложил своему другу немалую пенсию. «Сколько вам нужно для уплаты всех долгов? - запросил он Маркса. - Достаточно ли вам будет 350 фунтов в год для ваших ординарных расходов (не считая экстраординарных затрат на случай болезни или непредвиденных обстоятельств), с тем, чтобы больше в долги не входить? Если этой суммы недостаточно, то дайте мне знать, сколько вам именно нужно...» Его деликатность в отношении Маркса и забота о нем всегда были выше похвал.