Михайловский признал, что предложение Воронцова-Дашкова стоит риска поездки в Харьков на свидание с В.Н. Фигнер. Вдобавок он совершенно не верил в могущество «Народной Воли». Он говорил Николадзе: «Революционная партия… до крайности ослаблена. Ей все равно долго ничего серьезного нельзя будет делать собственными силами. В этом положении компромисс с правительством, как бы жалки для партии ни были прямые его выгоды, все же послужит ей золотым мостом, оправданием ее продолжительного бездействия, и без того ведь неизбежного, признанием ее воюющей державой, а главное, передышкой в трудную пору и спасением ее от окончательного разгрома последних ее остатков. А может быть, удастся и реальные какие-нибудь блага выторговать, вроде улучшения положения печати, частичной амнистии и т.п.».

Вероятно, полностью своей мысли Михайловский в беседе с Николадзе (все-таки чужим человеком) недоговаривал. С гораздо большей откровенностью он ее высказал в 1883 году в письмах из Вены к П.Л. Лаврову: «В горькую минуту, тянувшуюся, впрочем, не одну минуту, — писал он, — решил было эмигрировать и пристроиться к вам окончательно и бесповоротно. Мысль эту я бросил по многим причинам… Я не революционер — всякому свое. Борьба со старыми богами меня не занимает, потому что их песня спета и падение их есть дело времени. Новые боги гораздо опаснее и в этом смысле хуже. Смотря так на дело, я могу до известной степени быть в дружбе со старыми богами и, следовательно, писать и в России…». «Скажите же мне ваше повелительное наклонение не в теоретической области, а в практической. В ожидании я вам скажу свое: сидите смирно и готовьтесь… Япония, Турция имеют конституцию, должен же придти и наш черед. Я, впрочем, не знаю, в какой форме придет момент действия, но знаю, что теперь его нет и что молодежь должна его встретить не с Молешоттом[11] на устах и не с игрушечными коммунами, а с действительным знанием русского народа и полным умением различать добро и зло европейской цивилизации. Откровенно говоря, я не так боюсь реакции, как революции. Готовить людей к революции в России трудно, готовить к тому, чтобы они встретили революцию как следует, можно и, следовательно, должно».

Тут было некоторое противоречие (впрочем, больше формальное): что же, собственно, разумел Михайловский под «моментом действия», если чрезвычайно опасался революции, а конституцию считал обеспеченной? Тем не менее, идеи и настроения этого столь выдающегося и проницательного человека понятны. Труднее понять, чего именно хотела В.Н. Фигнер.

По собственным словам, она в беседе с Михайловским отнеслась к предложению Воронцова-Дашкова «совершенно отрицательно». В.Н. сослалась на то, что это полицейская ловушка. Полиция действительно очень скоро узнала о свидании и переговорах Михайловского с Фигнер — но потому, что сама В.Н. месяца через три–четыре рассказала об этом агенту Судейкина Дегаеву. Нас их спор, однако, здесь интересует лишь как материал для выяснения настроений людей того времени (в частности, Веры Николаевны) и их способности к «учету соотношения сил», а равно и к выводам из такого учета. Михайловский, решительно отвергая мысль о ловушке, предложил потребовать от правительства в доказательство его искренности немедленного освобождения Чернышевского. В.Н. Фигнер тотчас выдвинула также требование освобождения Нечаева[12]. Михайловский, быть может, несколько раздраженный, прямо поставил ей вопрос: «А можете ли вы фактически осуществить террористическую часть программы? Предпринимаете ли вы и можете что-нибудь принять в смысле центрального террора?» Со свойственной ей прямотой она ответила отрицательно. Надо полагать, Михайловский пришел в полное недоумение. В конце концов В.Н. ему сказала: «Лично отказываюсь от каких бы то ни было сношений по этому делу», — и предложила обратиться за границу к Тихомирову[13], к которому вскоре после того и поехал Н.Я. Николадзе.

Лев Тихомиров, настроенный еще более умеренно, чем Михайловский (говорю, разумеется, о прежнем Тихомирове), ухватился за предложение Воронцова-Дашкова. От имени «Конгресса русской социал-революционной партии» он заявил, что «если правительство дозволит в русском обществе мирную пропаганду социальных воззрений, хотя бы в той скромной мере и в тех узких границах, в каких это дозволительно в современной Германии, и если, кроме того, оно дарует амнистию и некоторое облегчение общественной деятельности для интеллигенции (в печати, земстве и т.п.), то революционная партия обязуется прекратить террористическую деятельность и упразднит себя как партию противоправительственную. Если же, сверх того, правительство пожелает взять в свои руки проведение и осуществление социальных реформ, улучшающих аграрный и экономический быт народа, то названная партия от всей души искренне пойдет за правительством и всеми своими средствами, всей энергией своих членов постарается содействовать наилучшему выполнению такого рода правительственных задач».

Конечно, никакого «Конгресса русской социал-революционной партии» не было (это говорилось для престижа), но, вероятно, кое с кем из народовольцев-эмигрантов Тихомиров посоветовался[14]. Отсюда видно, как умеренны были тогда многие революционеры (Михайловский так далеко не пошел бы).

Из дела ничего не вышло. Когда Николадзе вернулся в Петербург (в последних числах декабря 1882 года), Воронцов-Дашков откровенно сказал ему, что положение совершенно изменилось: едва ли теперь удастся что-либо сделать. «Он просил меня, — рассказывает Николадзе, — немедленно же уведомить об этом г. Тихомирова и сообщить ему, что он и его товарищи ввиду изменившихся обстоятельств вольны считать себя свободными от всякого уговора и поступать по своему усмотрению ». Это говорил министр двора! Что же касается графа П.П. Шувалова[15], то он, «убежденный в том, что миром правят только шкурные чувства», всячески советовал Николадзе «твердо и властно уверить Александра III, что революционеры его всенепременно убьют, как убили его отца, если только он не даст России конституции». Шувалов брался для этого выхлопотать Николадзе аудиенцию у императора. Николадзе «вежливо отклонил это предложение».

Конечно, и Николадзе, и Тихомиров, и Михайловский недоумевали: зачем и для чего их ввели в заблуждение? На самом деле их никто в заблуждение не вводил. Именно в эти дни и недели «конституционалисты» при дворе потерпели полное поражение. Не то 18-го, не то 20 декабря в Одессе был арестован Сергей Дегаев (впрочем, по всей вероятности, вступивший в сношения с полицией еще раньше). Ему был устроен Судейкиным фиктивный побег, он оказался близким сотрудником В.Н. Фигнер — и теперь графу Дм. Толстому стало достоверно известно, что «Народная Воля» чрезвычайно слаба, что разгромить ее остатки весьма нетрудно. Очень скоро была арестована и сама Вера Николаевна.

Михайловский не любил вспоминать о своей харьковской поездке, но едва ли потому, что признавал себя неправым. Он не мог не узнать позднее, что именно в эти дни, с провалом всех[16] конституционных проектов, на долгие годы решились судьбы России.

Спор его с В.Н. Фигнер был неравный. Как верно замечает Б.И. Николаевский, «В.Н. никогда не была ни теоретиком, ни самостоятельно мыслящим политиком. Мы нигде не встречаем упоминаний об оригинальной позиции, занятой ею в каком-либо большом политическом вопросе». Сама она о Михайловском впоследствии отзывалась холодно: «Для моего молодого фанатизма он был слишком от мира сего». Так, конечно, и должна была писать «революционная Мадонна». Но Михайловский, должно быть, себя спрашивал: чего же она хочет? На что рассчитывает? За что отдает свою жизнь?