X.
И все-таки Толстой -- колоссальное явление в истории русской политики. Вместе с Герценом он был первый свободный гений России; среди великих людей русской литературы, быть может, ему первому нечего замалчивать и нечего скрывать.
Пушкин, гениальный, загубленный безвременьем человек, писал шефу жандармов Бенкендорфу письма, которые нельзя читать без чувства унижения и боли. Он мог написать "Стансы", когда кости повешенных декабристов еще не истлели в могиле; одобрял закрытие "Московского телеграфа", ибо "мудрено с большей наглостью проповедовать якобинизм перед носом правительства"; после пяти лет "славы и добра" написал "Клеветникам России" и в то же время корил Мицкевича политиканством. Он брал денежные подарки от правительства Николая I, просил об увеличении этих "ссуд", прекрасно зная, какой ценой они достаются: "Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно им поступать, как угодно", -- писал он жене после одной из таких ссуд. И все-таки пел гимны, которым, впрочем, даже не старался придать хотя бы художественное достоинство.
Жуковский написал свою отвратительную статью о смертной казни, называл декабристов сволочью.
Гоголь жил в настоящем смысле слова подачками правительства, ходатайствуя о них через III отделение.
Гордый красавец, прославленный умом и талантами Чаадаев, признанный сумасшедшим и отданный под надзор психиатров за свое знаменитое письмо -- "выстрел в темную ночь", не задумался на старости лет, прочитав восторженный отзыв о себе в "Былом и думах" Герцена, написать шефу жандармов Орлову: "Наглый беглец, гнусным образом искажая истину, приписывает нам собственные свои чувства и кидает на имя наше собственный свой позор". Эта выходка была даже не нужна; Жихарев назвал ее "une bassesse gratuite" в глаза Чаадаеву, в ответ на что последний, "помолчав с полминуты, сказал: "Моn cher, on tient à sa peau".
Славянофилы совершенно откровенно доносили правительству на того же Чаадаева. Известное стихотворение Языкова иначе и назвать нельзя, как рифмованным вариантом донесения Вигеля:
Свое ты все презрел и выдал,
И ты еще не сокрушен,
строчил поэт, рыдая в упоении доноса.