– Я думаю, вас это устроит. Вас выделяет партия и, значит, разговаривать особенно не о чем. Сегодня отдадут приказ по заводу. Занятия начинаются через две недели. К десятому числу сдайте документы мандатной комиссии школы. Вы попадаете в почетное положение. Всего хорошего.
И чекист протянул мне руку. Вечером я встретился с секретарем парткома:
– Ах, вот хорошо! – воскликнул он. – Я заготовил вам характеристику, позвонил и в райком.
– Вам? – удивился я. – Что это ты величать меня на «вы» вздумал?
Слегка смутившись, секретарь парткома сказал:
– Да, видишь ли… ты теперь высоко залетел. Помни, что от нас ты видел только хорошее. Разное, брат, случается. Друзья все-таки мы, а?…
Я пожал ему руку и подтвердил, что друзьями были, друзьями и останемся. Мне было неловко – еще примут ли в школу, а я уж важничаю. Мне хотелось, чтобы не приняли – страшно! В этом «почетном органе», пожалуй, не сдобровать. Но нужно идти на все, ва-банк. Все равно, иного выхода нет. И уже взлетели мечты: может быть, найду следы своих? Может быть, еще жив кто-нибудь?
Сообщил жене. Назавтра, как положено, устроены были проводы. Куда меня провожали? Совсем недалеко, в Межкраевую школу НКВД в Харькове. Мне казалось, – еду, а не иду, и не поблизости, а в жуткую неизвестность.
Когда (дня через два-три) я шел по харьковским улицам к знакомому зданию, проходя мимо которого люди невольно дышат иначе, чем всегда, и смотрят – тоже иначе, – на этом несложном пути мне все представлялось как бы угрожающим: улицы и перекрестки, дома и заборы… Еще бы! – я шел в НКВД…
Вот передо мною шестиэтажное серое здание. На главном входе вывеска: «НКВД СССР. Харьковская межкраевая школа». Справа и слева от дверей дощечки с надписью: «Вход строго воспрещается» – одна по-русски, другая по-украински.