– Портреты приказываю снять, – разыгрывая уже крайне возмущенного человека, говорит начальник и заключает.- Так поступают партия и правительство с каждым, будь он хоть малый или большой нарком. Но – молчать! Понятно?
Берия был охарактеризован как человек иного склада и старинный друг и соратник Сталина.
Конечно, это ошеломило нас, но, конечно, и не опечалило – мы тогда могли еще думать, что «ежовщина» была, а, значит, – жди лучшего. В школьной жизни отставка Ежова нашла свою проекцию: наши «преступники», Филатов и Панюшкин, были освобождены. Не то чтоб это была амнистия – их приговорили к 20-ти суткам ареста (они их уже отсидели) и… к увольнению из школы. Приказ этот подписал замнаркома комдив Чернышев.
Это радостно взбудоражило всю школу: ребят жалели, кажется, и самые морально нестойкие среди нас. Только гораздо позже поняли мы, что Панюшкину и Филатову так и этак крышка – вольной жизни, той относительно и условно вольной, какою живет гражданское население СССР, им не знать: хвостом потянется история с двумя стопками, и скрыть взыскание им не удастся. Рано или поздно – это пятнышко в биографии поставит точку свободе и, может быть, жизни.
Ибо – «ежовщина» была, есть и будет, пока не рухнет большевизм.
ПАПАНИНСКАЯ КЛОУНАДА
Много было шуму… У самого Северного полюса посадили на льдину экспедицию: Папанин, Федоров, Кренкель и Ширшов. Эта дрейфующая станция вскоре была названа «папанинской», но население уже знало, что из четырех «сидельцев» именно Папанин представлял собою ничто – так себе, комиссарчик. Но, само собою разумеется, судьба экспедиции интересовала всех. И вот 9 февраля 1938 года четверку сняли с льдины близ юго-западного побережья Гренландии. Если раньше было много шуму, то теперь казалось, что вот-вот лопнет земная кора от гвалта, поднятого советской печатью. «Герои» вскоре стали разъезжать оптом и в розницу по городам, произносить речи, далекие по содержанию от какой-либо научности, но преисполненные описаниями быта на льдине и, еще более того – восхвалениями Сталина, партии, правительства. «Большевистское упорство»… «неустанная забота»… «гениальная прозорливость»…
Тем, кто присутствовал на этих «встречах героев», и тем, кто только читал об этом, невольно приходило на ум: «Почему те трое очень уж замкнуты, чересчур уж скромны, поразительно некрасноречивы?»
А Папанин разливался соловьем залетным. Долетел и до нас. Для нас это означало: репетиция.
Встреча должна была произойти на южном вокзале Харькова. Нас ежедневно гоняли туда. Мы окружали вокзал цепью и рассыпались по группам. То строились в ряды, то переходили в определенные места. В конце концов мы зазубрили, кому где торчать.