Семья его состояла из двух взрослых дочерей и двух взрослых сыновей. Вся семья была поднята и посажена в одно место, с приставленным к ним часовым. Я начал опись имущества. Но – Боже мой! Когда же было описать все то имущество, что имел этот крестьянин! Продовольствия, одежды, скота и разной домашней утвари было столько, что вряд ли столько имела целая советская колхозная деревня. «Вот тебе и польский «замученный» крестьянин! Вот тебе и освободили!» – подумал я.
К обеду мы кое-как переписали. Один экземпляр акта я дал старосте, а другой взял себе.
Одежды, продуктов питания я разрешил брать столько, сколько им необходимо. Семья была посажена в сани, а в другие сани были погружены продукты. Перевезли в сельскую школу. Часам к 6 вечера было свезено в школу 16 семей, а остальные из этого села были свезены на второй день, часам к 12. Среди арестованных – 50 процентов было детей. Морозы усиливались, и если перевозить людей в той одежде, которая предписывалась инструктажем, – дети не доедут до сборного пункта… Я дал распоряжение взять перины, которые потом из актов описи вычеркнул.
В два часа 13 февраля я отправился сам с первой партией в 15 подвод. Арестованные задавали вопросы:
– Куда, на какой срок нас везете?
Сказать надо правду, что на все вопросы приходилось врать, да мы и сами не знали, что будет с несчастными.
В 16-17 часов первая партия была доставлена на сборный пункт. При погрузке в вагоны присутствовал помощник начальника сборного пункта, младший лейтенант. Когда начали погружать в вагоны привезенных мною арестованных, помощник начальника подошел ко мне и спрашивает:
– Кто начальник команды?
– Я, товарищ начальник, – отвечаю.
– Кто разрешил арестованным брать с собой перины?