Политические писатели Средних веков черпают свою мудрость из Св. Писания, из творений Св. Отцов, из сочинений древних писателей. Источники же политической мудрости Макиавелли -- личный опыт, история, наблюдения над действительной жизнью. Он не преклоняется слепо перед авторитетом древних писателей; он дорожит не столько их политической доктриной, сколько их историческими повествованиями, которые знакомили его с государственным бытом древнего мира. Не философские и политические трактаты древних, а античная жизнь была для Макиавелли тем материалом, из которого он черпал правила политического искусства. Свободному и беспристрастному изучению древних писателей в Средние века не было простора, они могли заимствовать у древних лишь то, что не противоречило учению Церкви. Макиавелли же не был стеснен подобными соображениями, он не признавал авторитета Св. Писания и относился к библейским сказаниям точно так же, как и к рассказам Ливия.
Если средневековые писатели говорят о земных царствах, то лишь для того, чтобы призывать всех верных сынов Церкви к царству Божьему, если они рассуждают о земных интересах, то лишь для того, чтобы противопоставить их интересам духовным, если они трактуют о светской власти, то лишь для того, чтобы определить ее отношение к власти духовной. Для Макиавелли же вопросы политической жизни имеют не только самостоятельное значение, но и господствуют над всеми остальными. Если он говорит о религии и морали, то лишь для того, чтобы определить их отношение к государству, если он рассуждает о религиозных интересах, то лишь для того, чтобы выяснить их служебную роль в государстве. Религия в его глазах не что иное, как политическое орудие, долженствующее служить целям государственного общежития. Откровенной религии для него не существует, он объясняет происхождение религий естественными причинами; они, по его воззрению, были вызваны потребностями общежития; устроители государств вводили религиозные обряды для того, чтобы поддерживать единение и дисциплину в народе и уважение к государственным законам. Религия, как и государство, есть дело рук человеческих и при ее установлении делались такие же ошибки, как и при введении государственных учреждений. Религии, как и все дела людей, не совершенны и не только могут, но и должны быть улучшаемы и преобразованы по мере обветшания старых обрядов и возникновения новых потребностей. Макиавелли требует, чтобы религиозные обряды, как и государственные учреждения, были возобновляемы через известные промежутки и возвращаемы к их первоначальной исходной точке. "Христианская религия, -- говорит Макиавелли, -- совершенно бы исчезла с лица земли, если бы св. Франциск и св. Доминик не возвратили бы ее к ее началу тем, что подражая жизни Христа и живя в бедности не разожгли бы в сердцах людей уже потухшую религию... И это учреждение поддержало христианство и поддерживает его и по сие время" {327* Discorsi. Кн. I. Гл. 1.}. Смена и развитие религии подлежит таким же неизменным законам, как и развитие языка. Макиавелли подробно развивает эту мысль в 5-й главе II книги "Discorsi". В этой же главе он говорит, что все религии в своей борьбе за существование прибегали к одним и тем же средствам, и христианская религия, стараясь изгладить всякую память о языческой религии, поступала лишь так, как поступали ее предшественницы и как станут поступать религии, имеющие еще народиться.
Если средневековая доктрина учит, что церковь существует для государства, и что государство получает свой меч 102) от духовной власти, которая господствует над светской, то, по воззрению Макиавелли, религия возникает лишь в государстве и сильна лишь тем мечом, который вручает ей государство. Если по воззрениям, господствовавшим в Средние века, государство есть союз низшего порядка, и люди могут достигать своего назначения лишь при содействии Церкви, то, по воззрению Макиавелли, лишь государство создает те условия, которые развивают в людях нравственные понятия, лишь государство вооружает людей орудиями для борьбы против зла и лишь в государстве это зло может быть побеждено. Если политическая доктрина Средних веков учит, что цель человека не на земле, а на небесах, и что человек тем вернее может достигнуть этой цели, чем более он пренебрегает земными интересами, то Макиавелли, наоборот, видит в пренебрежении земными интересами одну из причин тех зол, которые преследуют современное человечество.
Политическая литература Средних веков имеет для нас исключительно исторический интерес. Средневековые писатели не выяснили ни одного философского вопроса, не разрешили ни одной политической проблемы. Их учение о морали ничего самостоятельного собою не представляет, и оно не оказало никакого влияния на нравственные теории нового времени. В области политики лишь один вопрос обследован ими со всех сторон: это вопрос об отношении светской власти к духовной. И в исследовании и разрешении этого вопроса заключается оригинальная сторона средневековых политических учений. Но вопрос этот утратил для последующих веков всякий интерес. Волнующий современное общество вопрос об отношении государства к Церкви имеет очень мало общего с той проблемой, которая занимала средневековых богословов и политиков. Никто в Средние века не помышлял о секуляризации государства, никто не сомневался в том, что религия должна лежать в основании всей политической жизни, что на государстве лежит обязанность защищать истинную религию, заботиться о чистоте догматов и преследовать еретиков. В Средние века шел лишь спор о том, кому принадлежит главенство -- духовной власти или власти светской, кто должен властвовать над христианским миром -- папа или император. Римские первосвященники не добивались самостоятельности и свободы Церкви, ибо никто не оспаривал их, они хотели, чтобы церковный союз подчинил себе государство, чтобы светские князья признали в наместнике Христа своего владыку, они хотели основать теократию и стать во главе ее. И против этих-то притязаний и вооружались короли и императоры, отстаивая самостоятельность светской власти и ее независимость от Рима. Этот вопрос уже давно решен историей в пользу светской власти, и если мы рассуждаем об отношении государства к Церкви, то уже не ссылаемся ни на Иоанна Салисберийского, Фому Аквинского, Эгидия Римского, ни на Оккама, Данте и Марсилия Падуанского. И как спор, который тянется через всю политическую литературу Средних веков, не интересует нас более, так он и не существует и для Макиавелли. Автор "Князя" нигде не говорит об отношении светской власти к духовной, светский характер государства и его самостоятельность и независимость для него вне всякого сомнения. Если он говорит о папе и императоре, то лишь как о факторах, с которыми приходится считаться итальянской и общеевропейской политике. В немецком императоре он видит лишь соседа Италии, угрожающего ее свободе и независимости, но соседа наименее опасного. О папской же власти он рассуждает лишь для того, чтобы указать на одну из причин разъединения Италии и ее нравственной испорченности. Но если Макиавелли не касается вопроса, исследование которого составляет главное содержание средневековых политических трактатов, то он берется за разрешение проблем, над которыми его предшественники не задумывались и которые определяют содержание и направление политической литературы нового времени. Закономерность социальных явлений, объяснение возникновения государства потребностями человеческой природы, воззрения на мораль как на результат сожительства людей в государстве, взгляд на государство как на учреждение, созданное людьми для защиты их общих интересов, закон социальной борьбы и отношение государства к этой борьбе, влияние климата, почвы, нравственного склада народа на его политический строй, -- все это вопросы и воззрения, которые чужды Средним векам и которые были впервые выдвинуты Макиавелли.
II
Макиавелли, Гвиччардини и Боден
1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Критики Макиавелли ставят автору "Князя" в особенную заслугу то, что он отделил политику от религиозной морали, что у него достало смелости разрушить все те верования, смыть все те предрассудки, разбить все те кумиры, пред которыми преклонялось средневековое общество. Но они спешат прибавить, что он только разрушал, а не созидал. Эти писатели забывают, что религиозный индифферентизм был общим явлением в высших слоях итальянского общества эпохи Возрождения; что дух свободного исследования, пренебрежение религиозной моралью, отрицательное отношение к средневековым идеалам были отличительными чертами умственной жизни Италии того времени. Не Макиавелли разрушил средневековые верования и идеалы, а естественный ход исторических событий. Макиавелли же более чем кто-либо сознавал вред той анархии в умах и нравах, которая была последствием религиозного индифферентизма и того отсутствия объективных начал, которые в Средние века сдерживали свободу личного суждения и необузданность эгоистических стремлений. И размышления Макиавелли над теми средствами, которые могли бы положить конец этой анархии, и породили его учения о нравственности и государстве. Этим средством не мог быть для Макиавелли авторитет Церкви; он понимал, что религиозная мораль, проповедуемая Церковью, во главе которой стоял Александр Борджиа, потеряла всякий авторитет; он не мог стать в ряды бойцов за то учение, влиянию которого он приписывал нравственную испорченность своего века. Его ум, свободный от всяких религиозных предрассудков, созревший среди обстановки, не располагавшей к мечтательности, просветленный духом свободного исследования, закаленный изучением действительной жизни, не мог желать возрождения средневековых идеалов. И вот он провозглашает новую светскую мораль с новыми идеалами и новыми целями, с идеалами, которые ждут своего осуществления не за гробом, а на земле, с целями, которые научают людей видеть в служении отечеству и государству свое призвание и высшее назначение. Макиавелли, таким образом, не только разрушает, но и созидает, не только ниспровергает средневековые идеалы, но и заменяет их новыми: отрицательной стороной своей доктрины он стоит на почве своего времени, положительной же стороной своего учения, которое провозглашает новые начала морали, он выступает из своего века, возвышается над своею средою и идет навстречу новому времени.
Объяснение безнравственности политических советов автора "Князя" условиями времени сделалось общим местом в новейшей литературе о Макиавелли. Но критики, утверждающие, что флорентийский секретарь был сыном своего века, спешат оговориться: они замечают, что безнравственность среды объясняет, но не оправдывает безнравственности его политических советов; действительно великий и благородный ум, говорят они, сумел бы подняться над уровнем своего века и был бы не только сыном своего века, но сделался бы и его руководителем. Если бы политическое учение Макиавелли было не чем иным, как возведенным в теорию политическим искусством его времени, то нельзя было бы не согласиться с мнением этих ученых. Но мы знаем, что Макиавелли не только выставлял политические правила, на которых отразилась испорченность его века, но что он и возмущается этой испорченностью, и что он видит в ней главный источник тех зол, которые преследуют его отечество; мы знаем, что, по его воззрению, одна из главнейших задач государства -- бороться против распущенности нравов и воспитать в гражданах страх Божий, любовь общего блага, уваженье к законному порядку и преданность государству. Если бы Макиавелли обладал философской невозмутимостью Спинозы или пылкой фантазией Руссо, если бы он мог похвалиться способностью немецких философов в тиши кабинета, вдали от мирской суеты писать о наилучшем государственном устройстве, то он не написал бы тех страниц, которые возмущают его критиков. Но мы знаем, что он в своих политических трактатах преследовал практические задачи и хотел снабдить своих соотечественников советами, которыми они бы могли руководствоваться в своей практической деятельности. Он не мог поэтому указать лишь на те цели, к которым должны были стремиться его соотечественники, но и должен был указать на те средства, с помощью которых эти цели могли бы быть достигнуты. А если он хотел указать на эти средства, то он должен был стать по необходимости на почву существующих отношений и считаться с данным политическим состоянием. Если Макиавелли, развивая свое учение о нравственности и рассуждая о наилучшем государственном устройстве, выставляет положения, которые и отличаются чистотою и возвышенностью убеждений, то говоря о политических средствах, он поневоле спускается на тот общий уровень, на котором стояли его современники, и предлагает советы, на которые в наше время не решится политик, живущий в совершенно иной нравственной атмосфере. Разбор политических учений Гвиччардини и Бодена, к которому мы теперь приступаем, подтвердит только что выставленные нами положения и покажет, что Макиавелли был не только сыном своего времени, но что он и сумел подняться над уровнем века и эмансипироваться из-под гнета окружавшей его среды.