Пружинами человеческой деятельности служат его эгоистические влечения, возбуждаемые внешними впечатлениями. Человек, предоставленный самому себе, не способен спокойно и хладнокровно взвешивать последствия своих поступков и давать предпочтение тем из них, которые всего более согласны с личным интересом. Не холодный рассудок руководит человеком, а его слепые страсти. Не начало пользы определяет суждения и поступки человека, а его эгоистические влечения, затуманивающие его рассудок и лишающие его способности отличать полезное от вредного {391* См. выше с. 75--81.}.
Лишь суровая необходимость может заставить человека обуздать свои страсти и прислушаться к голосу рассудка.
Такая необходимость наступает для людей тогда, когда они, соединившись в государство, приходят к сознанию, что мирное общежитие невозможно, пока каждый из них дает полную волю страстям и преследует лишь свои личные интересы. Потребность в мирном общежитии настолько сильна, что она преодолевает необузданную игру страстей и заставляет людей наложить узду на свои влечения. Этими уздами являются законы, учреждения, условия местности, экономическая обстановка. Таким образом, неотразимая необходимость подчинять личные желания и страсти высшим требованиям общежития порождает целый ряд условий, заставляющих граждан сообразовать свои поступки с предписаниями общего блага {392* См. выше с. 83--94.}. Но дабы человек преклонялся перед авторитетом нравственного закона, необходимо, чтобы этот закон не был в его глазах предписанием светского законоводителя, а стоял бы под покровительством божества. Вот почему Макиавелли и придает такое высокое значение религии, освящающей нравственный закон и заставляющей людей признавать в нем повеление, независимое от людского произвола. "Изучая римскую историю, -- говорит Макиавелли, -- нельзя не заметить, что религия содействовала поддержанию дисциплины в войске, единению в народе, развитию добродетели, возбуждению стыда в злых. И как богопочитание есть одна из главнейших причин величия государств, так пренебрежение им -- причина их упадка... И где нет страха Божия, там государство должно или рушиться, или быть поддерживаемо властью князя, который заменяет страх Божий страхом наказания" {393* Discorsi. Кн. I. Гл. 2.}. "Княжества и республики, которые дорожат чистотою нравов, должны соблюдать религиозные обряды и поддерживать уважение к ним. Ибо нет более верного признака упадка страны, как пренебрежение религией. Правители республик и королевств должны поэтому поддерживать основы религии; и если эти основы будут твердыми, то в их государстве будет господствовать религиозность, а следовательно, и единение, и добродетель" {394* Там же. Кн. I. Гл. 12.}.
Нравственно поступает, по Макиавелли, не тот, кто действует по началу пользы, а тот, кто подчиняется нравственным правилам как таковым. Эти правила должны обуздывать и дисциплинировать своекорыстные влечения и быть тем божеством, перед которым бы люди безропотно преклонялись. В Риме общее благо было для граждан именно таким божеством, и вот почему Макиавелли ставит их в пример одряхлевшему человечеству нового времени: он видит источник величия Рима не в военном могуществе и не в совершенстве государственного устройства, а в добродетелях римлян. Из народов нового времени Макиавелли может указать лишь на жителей свободных немецких городов, нравы которых еще не заражены той испорченностью, которая является главной причиной политического бессилия современных ему государств. И признак неиспорченности немцев Макиавелли видит в том, что они служат государству не по принуждению, а в сознании своих обязанностей {395* Discorsi. Кн. I. Гл. 55.}.
Нравственность, по воззрению Макиавелли, есть, таким образом, совокупность правил, вытекающих из начала общего блага и воплотившихся во всем строе государственной жизни, правил, сложившихся исторически независимо от воли отдельных лиц. Нравственность, подобно праву, государству, религии есть явление историческое, обусловливающееся потребностями общежития; она вызвана недостатками человеческой природы и имеет целью сгладить эти недостатки и вооружить человека качествами, которые необходимы для совместной жизни в государстве и которыми природа обделила человека.
III. РАЗБОР МЕСТ ИЗ СОЧИНЕНИЙ МАКИАВЕЛЛИ, ОБРАТИВШИХ НА СЕБЯ ОСОБЕННОЕ ВНИМАНИЕ КРИТИКОВ
Но если Макиавелли не отрицает нравственных начал, а, напротив, видит в гражданских добродетелях главное основание общежития, то как объяснить те места в его сочинениях, в которых он, рассуждая о жестоких и коварных политических средствах, не осуждает этих средств?
Разбор мест из сочинений Макиавелли, обративших на себя особенное внимание его критиков, ответит нам на этот вопрос.
Начнем наш разбор с 27-й главы I книги "Discorsi". В этой главе Макиавелли рассказывает нам, как папа Юлий II, предпринявший поход против мелких тиранов Романьи, вступил лишь с небольшим количеством телохранителей в Перуджию, принадлежавшую одному из этих мелких тиранов -- Джиованно Паоло Больони. Паоло, стоявший во главе значительного войска, не осмелился наложить руку на папу, своего врага, хотя Юлий, вступивший в Перуджию без войска, находился совершенно в его власти. Рассказав этот случай, Макиавелли замечает: "Джиованно Паоло, который считал ни во что быть кровосмесителем, явным убийцею своих ближайших родственников, недостало, таким образом, умения или, лучше сказать, смелости совершить поступок, который возбудил бы удивление своею храбростью и который увековечил бы его память". Эти слова возбудили негодование ученых критиков, которые вывели из них заключение, будто Макиавелли упрекает Больони за то, что он не убил папу Юлия II, когда ему представлялся к тому удобный случай. Это негодование здесь совершенно неуместно. Слова Макиавелли можно понять лишь в общей цепи тех умозаключений, которые тянутся через 26-ю и 27-ю главы I книги "Discorsi". Первую из этих глав Макиавелли заключает словами: "Но люди избирают известные средние пути, которые наиболее опасны, ибо люди не умеют быть ни совершенно добрыми, ни совершенно злыми". И вот, в подтверждение этого своего воззрения на человеческую природу, Макиавелли приводит пример Больони, который не умел быть последовательным в творении зла. Макиавелли рисует личность Больони в самых мрачных красках и говорит, что его не могли удержать от убийства ни благородство души, ни голос совести, ибо в человеке, находившемся в преступной связи со своею сестрой, убившем своих двоюродных братьев и племянников, дабы захватить власть, -- не могло шевельнуться чувство сожаления: очевидно, что единственной причиной его образа действий была трусость, неумение прямо и неуклонно идти по раз избранному пути. Макиавелли, таким образом, не упрекает здесь Больони за то, что он не совершил политического преступления, которое могло иметь для него полезные последствия: поступок Больони, рассматриваемый с точки зрения политической, в данном случае вовсе не интересует Макиавелли; он рассказывает нам поведение Больони в подтверждение своего взгляда на природу человека, не умеющего быть последовательным ни в творении зла, ни в творении добра. Рассуждая о поведении Паоло, Макиавелли выступает не моралистом и не политиком, а беспристрастным наблюдателем, подметившим интересный психологический факт. И если бы в подтверждение этого факта ему подвернулся другой пример, в котором вместо трусливого злодея фигурировал бы благонамеренный трус, он стал бы так же резко упрекать его за неумение быть последовательным в творении добра, как он упрекает Больони за неумение быть последовательным в творении зла.
Что Макиавелли может одобрять известные жестокие и коварные средства в политике, которые служат целям, противоречащим его политическим убеждениям, и которые он не оправдывает с точки зрения нравственной, видно, между прочим, из 40-й главы I книги и 9-й главы III книги "Discorsi".