25) Человек, глубоко оскорбленный обществом или частным лицом и не получивший удовлетворения, какого желает, будет стараться отомстить: если он живет в республике, он в возмездие станет стараться погубить ее; если живет под властью государя и хоть сколько-нибудь уважает себя, то не успокоится, пока не отомстит как-нибудь государю, хотя бы ясно видел, что месть эта сопряжена для него с опасностью и даже гибелью (Рассуждения. С. 289).
После этой необходимости [необходимости действовать или ждать гибели] людей всего сильнее возбуждают к мести оскорбления, наносимые им в их чести и имуществе, и государям больше всего следует заботиться от таких оскорблений. Государь не может до того ограбить человека, чтобы у него не осталось даже ножа для мести (Там же. С. 309).
26) В природе человека чувствовать себя обязанным и за добро, которое делает он сам, и за то, которое делается ему (Государь. С. 67).
Ведь когда люди видят добро от человека, от которого ждали только зла, они тем более признательны своему благодетелю (Там же. С. 65).
27) Это злоупотребление [имеется в виду пренебрежение народным правительством достойными людьми в мирное время] было для республики постоянно источником беспорядков, потому что граждане, думающие, что республика несправедлива к ним, и очень хорошо знающие, что это пренебрежение происходит только от мира и спокойствия, стараются произвести беспорядки и новые войны, несогласные с интересами республики. Есть два средства предупредить это обстоятельство: или удерживать всех граждан в бедности, чтобы богатство без доблестей не могло никого прельстить,[или направлять все учреждения к войне] (Рассуждения. С. 344).
Мы говорили в другом месте, что одно из самых полезных учреждений для свободного образа жизни заключается в том, чтобы поддерживать бедных граждан. Хотя не видно, какое учреждение в Риме было предназначено для достижения этой цели, потому что аграрный закон встретил яростное сопротивление, однако мы видим, что, спустя четыреста лет после его учреждения, в Республике царила страшная бедность; поэтому можно предполагать, что для достижения этой цели не было надобности ни в каких особенных учреждениях и было достаточно уверенности, что бедность не преграждает ни одному гражданину пути к почету и достоинствам и что добродетель будет всегда открыта, под какой бы кровлей она ни жила... Здесь надо обратить внимание на две весьма важные вещи: первая -- это то, что мы видим граждан счастливых в самой бедности и довольствующихся славой, которую им доставляла война, и предоставляющих государству все прочие ее выгоды. Между тем если бы они имели в виду разбогатеть посредством войны, то что бы значило для них, что их поля были бы запущены? Другая состоит в том, чтобы рассмотреть величие души этих граждан. Едва становились они во главе армии, как величие души поднимало их выше государей. Они презирали могущество государей и республик, и ничто не могло ослепить их или заставить упасть духом; но едва возвращались они к частной жизни, они делались умеренны, скромны, обрабатывали свои маленькие владения, подчиняясь судьям, уважая всех выше себя, -- до такой степени, что кажется почти невозможным, чтобы характер человека мог подчиняться подобным изменениям. Эта бедность продолжалась еще до времен Павла Эмилия -- последние счастливые дни Республики, -- когда видели гражданина, победы которого обогатили Рим, самого жившим в бедности. В это время бедность была еще столь уважаема, что серебряная чаша, которую Павел Эмилий дал своему зятю, раздавая награды, назначенные гражданам, отличившимся в войне, была первой серебряной вещью, вошедшей в его дом. Можно было бы доказывать очень долго, до какой степени плоды, выработанные бедностью, выше плодов богатства и как первая прославляла республики, государства и даже религии, тогда как другое было причиной их гибели, если бы этот предмет не был уже разобран столько раз другими писателями (Там же. С. 360--361).
В благоустроенном государстве общество должно быть богато, но отдельные граждане бедны (Там же. С. 183).
Спарта, как я сказал, управлялась царем и сенатом, состоявшим из небольшого числа лиц, и могла существовать так долго потому, что малочисленность населения ее, недопущение в город чужестранцев и уважение, питаемое к законам Ликурга, которые всегда соблюдались, устраняли все поводы к смутам и давали спартанцам возможность жить очень долго в согласии. Дело в том, что Ликург своими законами установил в Спарте имущественное равенство и неравенство общественных положений, так что все жили в равной бедности, и народ был тем менее честолюбив, что городские должности давались только весьма немногим гражданам и что аристократия своими поступками никогда не возбуждала в нем желания лишить ее принадлежащего ей положения (Там же. С. 128).
28) Вторая причина, почему эти республики сохранили чистоту общественного быта, состоит в том, что они не допускают своих граждан принимать дворянские затеи и обычаи; они соблюдают у себя полнейшее равенство и ненавидят всех владетелей и дворян, существующих в их стране; если случайно кто-нибудь из знати попадется им в руки, они убивают его как начало развращения и повод к смутам. Чтобы объяснить, кого я разумею под именем дворян, замечу, что дворянами называются люди, праздно живущие обильными доходами со своих владений, не имея нужды заниматься земледелием или вообще трудиться, чтобы жить. Люди эти вредны во всякой республике и во всякой стране; из них особенно вредны те, которые имеют, сверх того, замки и покорных подданных. Королевство Неаполитанское, Римская область, Романья и Ломбардия полны подобными людьми. Поэтому в этих странах не может быть ни республики, ни вообще политического порядка, потому что это отродье -- заклятый враг всякой гражданственности. В такой стране невозможно учредить республику; если хотеть ввести в ней какой-нибудь порядок, то остается только установить монархию" (Рассуждения. С. 212--213).
Во-первых, для того, чтобы гражданин мог оскорбить общественную свободу и захватить чрезвычайную власть, необходимо множество условий, которые невозможны в республике неразвращенной: ему необходимо быть необыкновенно богатым и иметь много приверженцев и последователей, что невозможно там, где соблюдаются законы (Там же. С. 178-- 179).