— Плохо нашего брата лечит, а которые за деньги, тех лечил!
— Бабу изнасиловал — разве можно терпеть!
— Нельзя же так, товарищи, всем кричать, — продолжал Драгин. — Если верно то, о чем вы говорите, то нужно фельдшера арестовать и отправить в город. Там его будут судить и если найдут нужным, то и расстреляют. Если заслужил, конечно. Хотя теперь смертная казнь отменена. А то что же это такое — без суда и следствия казнить самосудом. Этаким манером сегодня фельдшера расстреляете, а завтра на другого наговорят — и другого расстреляете. Так же нельзя. Революция против самосудов.
— Ну, говори там, — крикнул кто-то из толпы.
— Давайте выберем комиссию. Из вас самих. Пусть комиссия выяснит. Пока собрание будет итти, товарищ Абрам, вот этот — то фронтовиков действующей армии, будет говорить вам, а комиссия тем временем все и выяснит. Согласны?
Рабочие согласились. Выделили комиссию. Драгин, пошептавшись с Абрамом, подозвал к себе Гончаренко и сказал:
— Пойдем с тобой. Будем присутствовать на комиссии.
На ходу Гончаренко спросил:
— А скажите, товарищ Драгин, почему, если человек действительно такой, как Дума, негодяй, почему его не расстрелять тут же?
— Нам, большевикам, чужды такие приемы. Мы против смертной казни в принципе. Против потому, что человек не родится негодяем, а становится им в результате влияния обстановки и общества. Вот в том-то и задача, чтобы переделать эту обстановку. Так переделать мир, чтобы не было нищеты и невежества, тогда перестанут формироваться негодяи. Конечно, другое дело, если такие типы мешают революционной борьбе. Тогда… об этом можно будет говорить. И революции без насилия не обойтись. Но это печальная необходимость. На насилие нужно отвечать насилием. Но казнить человека в такой обстановке просто глупо. Нужно все выяснить. Потом ведь у власти не мы, рабочие и крестьяне, а буржуазия. Этот самосуд свалят на большевиков, раздуют в газетах. И могут повредить нашему делу.