Наконец явилась долгожданная потерпевшая. К удивлению и комиссии и Драгина с Гончаренко, это была старуха лет под семьдесят. Еще не дряхлая, но тонкая, как доска, со сморщенным, точно печеное яблоко, высохшим лицом.
Фельдшер, все еще продолжая всхлипывать, указал рукою на нее и, обращаясь к Драгину, сказал:
— Ну, господа… Ну, кто же польстится?
Потерпевшую попросили рассказать, как и что было. Старушка присела на стул, пожевала сморщенными губами.
— Болела я, болела, — начала она дребезжащим голосом. — Чтой-то поясницу ломит. Вот и пошла к ему, к фершалу. Он меня ощупал, родименькие, говорит — ложись на стол. Я, по глупости, легла, а самой страсть как боязно. И вот, милые мои, чувствую, как это он сует… господи!
— Чего сует-то? — строго спросил один из членов комиссии.
— Известно… Чего еще совать… Я как сорвалась, родименькие, да как заплачу. Вот тут и народ сбежался. Вот уж, милые мои, как напугалась, не приведи владычица.
Комиссия недоумевала.
— Ну, что скажешь ты? — повернулся председатель комиссии — один из рабочих в больших усах, к фельдшеру.
— Да что скажу я, — уже перестав всхлипывать, ответил фельдшер. — Не виноват. Вижу, женщина, действительно, больная. Я хотел освидетельствовать. Взял зеркало. А она как сорвется, — известно, дикий народ.