— Выговор! — это правильно. А в случае чего, так ребра посчитаем. Токо давайте постановим, братцы… и если нужно паек увеличим фершалу, чтобы не брал взяток а равно всех лечил.
— Правильно, увеличить паек!
Это дополнение приняли также единогласно. На этом митинг закрыли.
* * *
«Милый Викторушка! Мне так хочется называть вас, и, пожалуйста, не дуйте губы. Вы хотя и господин поручик, но для меня просто милый мальчик. Расстояние скрашивает… И отсюда, из далекой Ялты, где море солнца и солнечное море так хорошо, что и вы мне кажетесь славным и милым. Когда мы стояли в Арамыше — помните вечеринку… Вы так неплохо играли серенаду Гуно. И мне тогда стало жаль вас в первый раз… А теперь вы, мой милый Викторушка, офицер, и мне ни капельки не жаль вас. Теперь вы мужчина и защитить себя сумеете. Кому вы теперь играете серенады? Наверное, забыли меня… Вы снились мне на-днях. Выл полдень. Я лежала на террасе, смотрела на море, на дымный Ай-Петри и заснула. Приснились вы, мой рыцарь. Но я не верю в любовь с первого взгляда. Вы увлекаетесь… Пройдет время, и вы увлечетесь другой. Что вы нашли хорошего во мне? Бедная сестра милосердия и только. Скажите, ну что? А здесь так хорошо. Какие цветы… Море, тепло. Я стала бронзовой, как негритянка. Жаль, что нет вас. Вы бы сыграли мне серенаду, я так ее люблю… Пишите же, милый Викторушка. Мне скучно. А. Ч.»
Сергеев в десятый раз перечитывал это письмо, стараясь угадать, что думала Анастасия Гавриловна, когда писала эти бисерно мелкие строчки. В эти минуты он любил ее со всем пылом страсти, жаждал видеть ее, быть с ней.
«Она написала «Милый Викторушка». Любимая! Если бы ты знала! Всю жизнь готов отдать тебе».
За окном уже вечерело. Номер гостиницы, в которой проживал Сергеев, купался в лучах заходящего солнца. В номере царил беспорядок: неубранная постель, разбитая бутылка на полу, всюду окурки, разбросанные по стульям и дивану сапоги, сабля, рейтузы, кусок мыла, сверток с хлебом.
Сергеев сидел у стола. Перед ним лежал чистый ласт бумаги и грудка исписанных листов. Сергеев писал ответное письмо, точно большую повесть. Вот уже около десяти страниц было исписано его ровным, мелким почерком, но ему все казалось, что основное не было сказано. Он морщил лоб, сызнова перечитывал пахнувшее сиренью письмо и продолжал писать.
«… Я так люблю вас, Анастасия Гавриловна, Вы для меня дороже жизни. Так жду. Неужто я не достоин вас? Вы ведь должны же полюбить меня в конце концов. А если б это было? Мы бы начали новую жизнь вместе. Мне больно, когда я подумаю только, что вы опять будете там на позиции, в грязи… Довольно мук… Нет, вы должны быть моей. Приезжайте скорей же. Я жду вас, жду, жду».