— За что сидят-то! Не хотел с голоду помереть — вот и попался.
— Украл что?
— На помещика… С парнем одним тут… Деньги вез на станцию помещик. Панский наш. Да не вышло. Товарища — косого кузнеца, знаешь, подстрелил, а меня задержал и в тюрьму. Полгода просидел.
— Еэ-хх, — с болью вырвалось у Хомутова. — Лучше бы и домой я не вертался. Что делается-то! Да где же Настя? Как найти ее, голубку? Здорова как?
— Ничего… В больнице лежит… Болезнь дурная — нос провалился. Пропала баба. Да ты разденься, брат!
Хомутов сидел с поникшей на грудь головой и, казалось, не слушал брата.
— А мы там воевали, воевали. Повоевали и все провоевали. Защитнички! Дураки, ду-ра-ки! Да что же это? Настюша. Ай-яй-яй. Эх, брат… Лучше бы не говорил мне ты. Все нутро горит. А слез нету.
— Раздевайся, Тимоха. Слезами горю не помочь. Садись за стол, тут у меня бутыль самогона есть. Выпьешь, полегчает.
* * *
После третьего стакана вонючей водки развязался у Хомутова язык. Говорил он гневные слова, хмурил брови, грозил кулаком.