— Ни пуха, ни пера не останется.
Находились люди, которым хорошо врезалось в память подавление крестьянских волнений в первую революцию.
Десять годков назад, как теперь помню, у отца этого Панского тоже усадьбу разнесли. Сидим по домам. Слышим, барабан гремит. Идет целый полк солдат — один в другого. Молодцы, как на подбор. А за ними везут воз палок да хворосту. Взяли нас всех, голубчиков, вывели к церкви, отсчитали десятых да на наших глазах без малого полета расстреляли. А остальных — и баб и мужиков — всем селом пороли. Да так наподдали, что которые и померли, а которые выжили.
— А потом налоги. И-и-и-и-и! На двор пятьдесят рублев — во! Двадцать ден на усадьбу работали, строили все хоромы, лес да камни бесплатно возили. Ну, денег не было, так которые и по миру пошли. Всю живность согнали помещики.
— Б-ы-ы-ы-ть худу! Ох, быть!
И только солдаты, неустанно сновавшие по селу, вносили в общее настроение бодрые ноты.
— Чего там… Ничего не будет!
— Были помещичьи права, да сплыли. А теперь права наши.
— Вот возьмем во всей России власть — тогда никто нам не указчик.
— За советы горой будем. А коли карать нас вздумают, так за себя постоим.