— Какой ты забавный, Витя. И почему ты меня называешь на вы? Но не шали. Пусти… Нехорошо. Ведь больно мне. Потом.
— Тамарочка, вот выпей. Я произнесу тост за скорую победу, за уничтожение всей черни, всех бунтовщиков.
— И за нашу любовь.
— Ха-ха-ха, — смеялся захмелевший Сергеев. — И за нашу любовь. Любовь и кровь. В этом созвучии много внутреннего смысла. Но как я вырос. Как ненавижу я…
— Пей, Витенька.
* * *
Утром на мгновение прояснилась погода. Разорвав серую завесу туч, выглянуло багровое солнце и тут же скрылось.
Москва жила по-старому, как будто бы в ней ничего не происходило. По панели и улицам сновал народ, гремели мостовые стуком копыт, лязгом, гуденьем трамваев. Сердито брюзжали быстрые автомобили. Возле иных магазинов шла бойкая торговля. У продуктовых кооперативных лавок стояли бесконечные хвосты. И только конные да пешие вооруженные патрули солдат, рабоче-гвардейцев и юнкеров, точно прогуливаясь, не спеша расхаживали у перекрестков и правительственных зданий, да кое-где из прикрытий настороженно выглядывали одноглазые пулеметы.
В помещении совета все шло по-старому. В обычный утренний час уполномоченные от комитетов меньшевиков, эсеров и объединенцев занимали свои комнаты, и, как всегда, принимались вести свои организационные дела и торговлю партийной литературой.
Друй, который все время находился здесь, возмущался и говорил: