— Я к слову. Тут внизу в предбаннике куб греют. Может, помылся бы. Очень даже приятно. А я уж и мужнино бельишко приготовила и мочалку.
— Ах, мамаша! Ну, дай человеку посидеть. Отдохнет и выкупается. Вечно спешишь ты. Садись, Петя. Не слушай ее. Это она от усердия.
— От усердия… Варюша, не зли мать. Гляди-ка сама. У него прямо из носа и из ухов борода растет. Разве можно! Ночью увидишь такого, на смерть испужаешься.
Щеткин усиленно заморгал бровями, совершенно не понимая, чего желает от него эта женщина.
— Ты пойми, милый солдатик, Петрушей зовут, кажись. Вот и пойми, Петруша, к чему я. Это к примеру. Бритва от мужа осталась, от евонной папы, вот и говорю я. Да не раздуть ли самоварчик, все чайком побалую. Хоть и с ландриной, — потому, сахару нет. А выдают когда — что кот наплакал, с мухину душу…
Самовар без одной ручки, покореженный и почерневший от времени, весело булькал и шипел паром. Задорно мигала желтым огоньком лампа, висевшая на стене у стола. Вымытый, выбритый, в чистом белье Щеткин сел за столом напротив Вари и с наслаждением прихлебывал из блюдца кипяток, подкрашенный морковным чаем.
Варя, одетая в белую блузку, с рассыпанными по плечам волнистыми волосами, подперев ладонью свое вдумчивое, приветливое лицо, ясным взором смотрела гостю в глаза и слушала, что рассказывал он о войне.
Ее мать, одетая в желтую засаленную кофту, обрюзглая, серая, морщинистая женщина, уже совсем седая, но еще бодрая на вид, усиленно пила чай, ожесточенно дуя на кипяток, с шумом втягивая в себя горячую жидкость, тяжело отдуваясь.
Щеткин говорил, а сам не спускал очарованных глаз с лица Вари. Было странно и не верилось ему, что перед ним сидит та самая бесстрашная дружинница, с которой он так неожиданно познакомился в бою.
— Горы… Глянешь — шапка валится. И сидят там турки в поднебесье, словно птицы какие, и пуляют по нас. Конечно, несознательность, потому, зачем бы, если с рассудком, на гору лезть и в снегу мерзнуть ради интересов богачей.