С большим трудом успокоили ее. Особенно благотворно подействовали на нее слова Щеткина.
— Мать, мать… довольно плакать. Ведь на две недели едем только. А ты будто по покойникам голосишь.
— И-и-и… на две?
— Ну да.
— И, ах… ох… Ну, это дело другое. О-о-о-ох… Ну, бог с вами, езжайте. Пойду соберу на дорогу. Только береги ты ее, Петя, грех на тебя ляжет.
— Оставь, мамаша, сама себя поберегу, не беспокойся.
…Ночь стояла темная, предвещающая новые дожди и слякоть. Дул ветер, то порывами, то холодной мокрой струей. Барабанил дождь по стеклам, но Щеткин, обнимая Варю, глядел в ненастье ясным, твердым взглядом, точно видел за этой мглистой тьмой большую радость и солнце.
Глава седьмая
Ветреная, пасмурная ночь сердито хмурилась косами тяжелых туч. Кособокий плаксивый месяц, точно пугаясь, то падал за темную небесную завесу, то вновь появлялся, жалкий и тощий. По земле и по крышам домов бежали волны тревожных теней. Вздыхали колеблемые ветром вершины берез, акаций, в сточных канавах шуршала последняя догнивающая листва.
С треском ломались сухие сучья деревьев, кустарника, всюду клубились запахи жженной соломы, прели и мокрой земли.