Наступило напряженное молчание. Слышно было, как бились мухи о стекла окон. Нарушил молчание Нефедов.
— А где Гончаренко? — спросил он.
— В молоканских селах, агитирует, — ответил Драгин, хмуря свой лоб все больше и больше.
— Надо бы вызвать парня. Ничего ведь не знает.
— Но с ним нет связи.
Если бы кто-нибудь из присутствовавших в эту минуту взглянул на Тегран, то увидел бы, как синяя бледность покрыла лицо ее, как грозно сдвинулись у переносицы брови и задрожали губы. Но Тегран отвернулась к окну, и когда Нефедов тут же случайно посмотрел ей в глаза, то, кроме твердой воли, решимости, он не сумел ничего прочесть с них.
— Удойкин, ты ошибся, — сказал Драгин. — Зря потревожили солдат. Видишь…
Но в это мгновенье послышались отдаленные крики, в соседней комнате застучали десятки ног, дверь распахнулась настежь, и в кабинет ворвалось около десятка вооруженных. Все они остановились, направив маузеры и наганы на бывших в комнате.
Впереди всех выделялся Арутюнов. Он, казалось, вырос на голову, глаза его метали молнии, а голос, как отточенный, резко звучал.
— Прощайтесь с жизнью, русские собаки! — кричал он. — Последний час ваш настал.