— А там видно будет. Возьмешь?
— Хорошо, идем. Только смотри… Держи себя. Если нужно, бери у меня деньги.
— Вася! И ты веришь? Никогда я не продавалась. За тобой тосковала все, любимый мой. Деньги сама не знаю, зачем брала. А водку пила — забыться хотела. Да не забыть, раз любишь.
— Ах, молчи, — зло шепнул Гончаренко. — Брось свою любовь… Все вы на одни лад — лгать мастера.
— Васенька, не лгу я.
— Не лгу, эх… Ну, пойдем.
* * *
Всю ночь в быстром беге раскачивалась штабная теплушка. Гончаренко, забившись в угол на нары, то дремал, то, пробуждаясь, ворочался на жестких досках и снова мучился тяжелыми воспоминаниями.
В минуту просветления, когда он приобретал способность рассуждать, он думал все об одном, о Тегран, о своей поруганной любви, и мысли его, как растревоженные осы, тысячами уколов жалили его сознание.
«Не любит. Ну, что же! Над сердцем кто волен… Но почему скрыла, почему не сказала прямо? Кто же он? Кто? Почему я не подъехал?.. Не померялся силой? Но насильно мил не будешь, нет… А она улыбалась — значит, счастлива. Счастлива, а я… Нужно было остаться, узнать… Но что бы вышло? Нет, хорошо, что уехал. Но она улыбалась… Улыбалась».