В штабном вагоне, в купе Васяткина, сидели за чаем Гончаренко, Нефедов, Кузуев, Ляхин и сам Васяткин.
— Говорят, кадеты и попы наступают. Где-то организовали восстание, один говорил на митинге, — прихлебывая кипяток, сказал Ляхин и заморгал красными глазами.
— Немцы заняли Украину, идут на Дон. Вот газета. Под их крылышком организует силы контрреволюция, — говорил Васяткин, поправляя очки, сползавшие на нос.
— Да, дела. Няньчились мы с офицерами. Вот теперь и прописывают нам ижицу, — зло проворчал Кузуев.
— Да, дела. Плохо то, что хлебные богатые места теряет советская власть — Украину, Дон. Меньшевики оторвали Закавказье. Хорошо, что мы едем с оружием. Нужно надеяться, что вооруженных сил мало у советской власти. Придется еще повоевать.
— Здравствуйте, товарищи, — раздался в купе чей-то громкий незнакомый бас.
Все повернули головы на голос.
У дверей купе стоял одетый в кожаный костюм человек в матросской фуражке. Через плечо у него свисал ремень. На ремне болтался деревянный футляр с маузером. Широкое открытое лицо незнакомца выражало хмурую решимость. Из-под нависших темных бровей смотрели подстерегающие глаза.
— Здравствуйте, — еще раз сказал матрос, смело вошел в купе и уселся возле Нефедова.
Все выжидательно помолчали.