— Так пойди, приляг перед отъездом.
Василий пожал руку собеседника и быстро вышел наружу.
Глаза его увлажнились слезами обиды за себя. В груди зрела мучительная боль. Мысли, как злые звери, терзали его сознание.
«Какой я подлец? Что подумал о ней? Как очернил ее чистую… Тегран… Тегран. Что ты подумала обо мне? То клялся в любви, то при первом выстреле позабыл обо всем, бежал без оглядки… Позорно бежал, запачкал свою дорогую, первую любовь. Позор! И наконец она ведь одна, подвергается там опасности. Может быть ранена… Убита… Милая Тегран! Любимая, честная… Где ты? Что с тобой?.. Увижу ли? И есть ли мне прощение?»
Когда после долгого кошмарного беспамятства смертельно раненый приходит в себя, он чувствует боль в каждой поре своего тела, молит о скорой кончине, точно изнемогающий от жажды воды. Так Гончаренко, раздавленный, униженный собой, исполненный презрения к себе, желал лишь одного — забвенья, но не было его. И, как живой, прекрасный, величавый, рисовался в его воображении образ Тегран, и звучал ее далекий милый голос.
— С любовью подождем. Не выйдет у тебя… Не выйдет, Вася.
Уже покачиваясь на жестких деревянных нарах гремучего токарного вагона, он на мгновение забылся в тяжелом сне.
Эшелоны дивизии двигались на восточный участок фронта.
Присев на нары, у ног Василия, пышноволосый великан Кузуев внимательно читал последние номера московской «Правды».
По газетным листам огромными буквами шли горячие, как расплавленная сталь, лозунги: