Около сотни калек, умирающих и раненых солдат тащила «кукушка», повизгивая и густо пудря черной угольной пылью и без того серые страдальческие лица.
На последней станции узкоколейки раненых перегрузили с игрушечных платформ, крытых парусиновыми навесами, в пропахшие карболкой и хлороформом вагоны санитарного поезда и повезли дальше на север.
Гончаренко, раненый в руку разрывной пулей «дум-дум», тяжело переносил дорогу. Его мучила не только боль раны. Мысль о возможной смерти от заражения крови угнетала его особенно сильно.
В вагоне для тяжело раненых, где помещался он, было переполнено. Страдающие, искалеченные люди заполняли собой все полки, а некоторые валялись даже в проходах на полу.
В воздухе, спертом от запаха лекарств, гниющих ран, пота, непрерывно витали стоны, вопли, крики, бредовые, неестественно громкие разговоры. Как шум морского прибоя, они то поднимались до громкого ропота, то затихали. То и дело хмурые санитары, немилосердно ругаясь, выносили куда-то за вагоны еще неостывшие трупы. На их места устраивались новые, кричащие от боли и страдания живые куски окровавленного, забинтованного человеческого мяса.
Гончаренко, после того как очнулся в двуколке, подобравшей его с поля сражения, больше уже ни разу не терял сознания. Временами он крепко, как выздоравливающий, спал, но вид вагона, ощущение ноющей боли возле плеча, непрерывные стоны, вопли били его по нервам и временами доводили до состояния исступленного бешенства.
В минуты припадка он, как и все, начинал выть, кричать во всю силу голосовых связок, громко ругаться до состояния полного изнеможения.
И все время, как неотвязчивая идея, его угнетала мысль о возможности смерти. Он даже иногда живо представлял себе, как вдруг замрет его сердце, как откинется голова и похолодеет тело. Он мысленно видел при этом, как те же хмурые санитары небрежно бросают на мокрые носилки худой, окоченевший, для всех чужой труп его и с площадной руготней выносят и сваливают, как бревно, на перроне.
— Без сострадания… Без погребения… Один, один.
Так и теперь, нарисовав в своем воображении эти картины, он завыл, застонал.