— В известной мере, да. Но, господа, не нужно забывать о гигантском воздействии моральных норм, идеалов. Что может быть прекраснее нашей белой идеи? Она подавляет всякую иную, она чиста, как невинность, ибо строится на принципе самодержавия, под скипетром выборного русского царя. Она отрицает междоусобицы, она величава и несокрушима, как Эльбрус. Когда, в какие времена и где на нашей грешной земле был более мощный, сильный, несокрушимый народ, чем русские, спаянные цементом царской власти и православия? Не было и не будет другого такого народа, потому что в нем самом заложена белая идея. Я верю, что если она проникнет в самые глубины, Россия-матушка, великая духом, вновь возродится с еще большим великолепием.
— Но крестьяне не вернут нам землю, — как бы вскользь заметил капитан.
— Нет, вернут и даже с лихвой. Народ уже убедился, что как без хозяина не может быть порядка в доме, так без помещика не может быть порядка в стране.
— Но массы проникнуты вредной идеей красной, что народ сам себе хозяин.
— Не может быть. Я в это не верю. Посмотрите на настроение казачества, и вы убедитесь в обратном.
— Да… — неопределенно протянул Сергеев.
— Идея хороша, когда за ней стоит реальная вооруженная сила, — добавил Веселицкий. — Вспомните движение магометанства, христианства или хотя бы движение большевиков.
— Конечно, но за нашей идеей движется несметная казачья сила. Я, разумеется, стою за беспощадное подавление большевиков, но наряду с этим за пропаганду нашей идеи, в противовес красной, все разрушающей.
Сергееву стало скучно от этих рассуждений казачьего атамана.
— Мне нужно спешить, Юрий Дмитриевич, — сказал он. — Боюсь запоздать. Как-нибудь встретимся, когда победим врагов. Тогда потолкуем обо всем.