* * *
Сергеев лежал и напряженно думал, силясь разобраться и усвоить все, что услышал. Он не понимал, почему все эти раненые офицеры, принимавшие присягу, устроили такой шум и галдеж, когда услышали слова свободы и революции.
Что царя можно было свергнуть, он допускал, но и то с трудом. Во-первых, царь — божий помазанник, а во-вторых, имеет много войска, но, может быть, бог разгневался и отвернулся, а войско взбунтовалось. Вот и свергли. Но как понять, что в России революция? Революция — значит общественный переворот. Но царя уже свергли, а революция продолжается. Кого же еще свергать станут? Кутящих и бездарных штабистов, не умеющих воевать? Тогда понятно, и тогда он за революцию. Но свобода — не понятно…
В его воображении быть свободным — это значило в три, в четыре утра вернуться домой, вопреки желаниям и просьбам родителей, прокутить в карты и задолжать. Пошутить над старшими, на манер того, как это однажды проделал он.
Будучи реалистом, до своего поступления в консерваторию, он с товарищами по училищу любил дразнить учителя математики, подслеповатого старика, высунутым языком.
И теперь быть свободным, по его представлению, это значило иметь право безнаказанно показывать язык кому-нибудь из старших. Ни о какой другой свободе Сергеев никогда не мечтал, так как не слышал ничего, не знал о ней и не имел этой надобности.
— Из свободы нам шубу не сшить, — вспомнил он циничную фразу неизвестного офицера, протестовавшего против революции.
Сергееву было жаль царя, с такой прекрасной золотой короной на голове и так красиво умевшего писать: «Мы, милостью божией Николай второй, государь всея Руси, великий царь польский, князь финляндский и пр., и пр., и пр.».
«Вот тебе и божией милостью». Сергееву взгрустнулось.
Чья-то тень склонилась над ним. Был вечер. В вагоне, под мягкими абажурами, горели электрические лампы, стояла тишина, нарушаемая лишь изредка вздохами и стонами тяжело раненых. Тень отбрасывала фигура врача, наклонившегося над ним.