Председатель несколько раз подбегал к нему, говорил что-то, то показывая на небо, то на толпу, размахивая руками. Но оратор, казалось, не слушал его. Наконец большинство митинга, побежденное его спокойствием и выдержкой замолкло. Тогда оратор, как ни в чем не бывало, продолжал свою речь.
— Помещики и капиталисты, фабриканты и заводчики захватили сейчас власть в свои руки. Достаточно указать вам на капиталиста Родзянко или Терещенко, имеющих сотню тысяч десятин земли и миллионы рублей. Они рабочим лицемерно обещают улучшение где-то потом, а пока выжимают все соки, хотят содрать десять шкур. Крестьянам они обещают землю, да только за выкуп. Знают они наверняка, что у крестьянина никогда не наберется денег, чтобы выкупить землю.
Мы же говорим: — мир солдатам, землю крестьянам бесплатно, как истинным хозяевам земли. Мы против выкупа. Фабрики и заводы созданы руками рабочих. Капиталисты, боясь революции, сознательно разрушают промышленность, чтобы нищий и разоренный рабочий класс поставить на колени. Но этому не бывать. Рабочие должны всюду выставить свой контроль над производством и помешать капиталистам — Львову и другим — разгромить революцию. Революция только началась. Да здравствует пролетарская революция! Да здравствует союз рабочих и крестьян! Долой капиталистов, долой Временное правительство, долой империалистическую войну!
Выкрики во время речи оратора то усиливались, то уменьшались, не прекращались ни на минуту. Но когда он сказал последние слова, шум и рев настолько усилились и продолжались так долго, что даже оратор махнул рукой и скрылся в толпе членов президиума.
Гончаренко сидел, слушал, ему было досадно, что оратору-большевику не дали договорить речь. Он нутром вдруг почувствовал какую-то большую правду, скрытую за словами оратора-большевика. Но он также хорошо понимал настроение раненых и больных солдат, заполнявших двор. Столько лет мучений, страданий, скотской жизни во имя войны, теперь ранение, калечение, и вдруг выходит штатский оратор и заявляет, что все это было не нужно, глупо и что их одурачили.
Гончаренко посмотрел на Удойкина. Тот сидел на выступе стены, как изваяние, с покрасневшим, медным лицом. Поймав взгляд Гончаренко, он довольно громко, покрывая шум, произнес:
— Нашему брату не дают, черти, говорить. Оборонцы проклятые.
И в этих словах, сказанных сгоряча, снова уловил Гончаренко частицу все той же, пока недоступной ему в целом огромной правды. Точно правда эта в виде большой прекрасной птицы билась где-то за стенами этого огромного дома мук и страданий, силясь ворваться сюда и показать себя людям. Он даже, казалось, слышал шум ее крыльев и грозный орлиный клекот, но видеть, представить ее не мог.
Следующее слово взял себе неизвестно откуда появившийся крестьянин в дырявых сапогах, в поддевке, в картузе. Взойдя на трибуну, он истово перекрестился, поклонился во все стороны и сказал:
— Мы как крестьяне, хоча и молокане и живем в Азии… но имеем свои интересы… И вот поделюсь я с вами, товарищи защитнички наши… Сам был солдатом и знаю вашу горькую жизнь. Токо ж, товарищи, тяжело деревни тепереча. Страсть, как тяжело. Мужиков нету. Австрияки и ерманцы супротив нашего брата-крестьянина никуда не годятся. Бабы замаялись… Опять же земли нету. Вот господин офицер говорил за войну… по закону усе… И земля по закону — за выкуп… Нет… Не по-нашему. А по закону все выходит так. Нам не на пользу выходит. А я вот что скажу, братцы-товарищи. Нам, которые крестьяне, нужны другие приказы. Вот что скажу я, товарищи. А что война — то лучше бы, братцы, мир был. Чего нам в ней-то. Один разор да налоги. Вот и весь мой сказ… А вам видней… потому мы серы.