Без четверти двенадцать Петушков размашисто перекрестился и бросился в кабину. Все же и тут он оказался первым, и ракета по справедливости названа мною его именем. Кравченко с торжественностью, показавшейся мне несколько смешной, приложил руки к алюминиевой своей груди и стал медленно подниматься по ступенькам.
Оставалось запустить винт.
Кравченко великолепным жестом капитана указал Главичу.
Но тот сел в траву и, закрыв лицо обеими руками, заплакал. Будто понял что-то этот изживший жизнь человек и жалел.
Тогда Кравченко сделал рукою знак мне. Я должен был запустить винт мотора и на ходу вскочить на ступеньки. Вот где могла еще раз пригодиться моя отважность!
Ну, что-ж! Я -- подлец! Я самый последний негодяй и трус, имя которого никогда не станет известно потомкам. Я подошел к винту и взялся за него неверной, задрожавшей рукой.
-- Выключено! -- с решимостью отчаяния заревел Петушков. Его голова в шлеме словно бомба торчала в открытый еще люк кабины.
-- Конта-акт? -- запросил я, все еще надеясь.
И коротко, словно выстрелив, Петушков крикнул:
-- Есть контакт!