— Можно и еще как. Вот посмотришь. А беспорядок–то вы сами, крестьяне, делаете. Разве не из вашего брата теперь восстание сделали?
— Поменьше грабил бы упродкомиссар, и восстания не было бы.
— Э, другую бы причину нашли. На упродкомиссара жаловаться надо, а вы устраиваете восстание и пускаете к себе вашего же врага. Вот откуда беспорядок, дяденька. Мало вас упрочили белые.
— Я что… По мне как знаете. Я и сам не за белых. По–нашему только чтобы порядок был.
* * *
На дворе раздались пронзительные крики. Хозяин вскочил со скамьи. — «Никак Стеша голосит». И бросился к дверям. Но не успел он добежать до них, как двери распахнулись настежь, и в комнату вошла Стеша. Она, покачиваясь, прислонилась к косяку дверей. Под глазами у нее шли большие синие круги. Распухшие губы и подбородок затекал кровью. Пыльные, русые волосы были в сору, в соломе и свисали космами. На ней была одета одна нижняя рубашка, разодранная во многих местах. Измазанная в грязь и кровь, она то стонала, закатывая глаза, то дико вскрикивала.
— Стеша, доченька. Что сталось с тобою? — спрашивал ее отец, испуганный, побледневший. Кто это тебя так… Да говори же скореича.
Но дочь то всхлипывала, то кричала диким воплем, и не отвечала.
Прибежала из амбара мать. Полная женщина, вся в муке, увидела дочь, залилась слезами и причитаниями. Коля выбежал из комнаты на улицу. Долго бродил по середине дороги, гневно сжимал кулаки. Грозил.
Ночь стояла теплая и яркая. Издали неслись звуки духового оркестра. Особенно громко звучал барабан. Успокоившись немного, Коля сходил к мосту и нашел там приказ от Федора. Не читая его, засунул в карман.